Александр Ольшанский

Исповедь старого сводника

Это произошло задолго до розыгрыша в Форосе с участием минерального, как называли Горбачева, секретаря. С детекторным приемником, который нашелся в кладовке новейшей резиденции. По приемнику этому якобы он узнавал события в мире. Полная лажа, как выражалось мое поколение.
Быль, в общем-то, сексуальная. Вранье, что у нас не было секса. Откуда бы тогда нынешние половые разбойники появились. Правда, у нас в этом деле было больше игры, романтики, красивой упаковки. А поменьше  - сугубо животного.
В Форосе есть санаторий, который принадлежал ЦК КПСС. Место красивейшее, самая южная точка крымского полуострова. Рядом дача Горького, дача космонавтов… Я туда попал после операции. Целый месяц меня трепала температура, и появился в санатории со спайками, с ливером, приросшим к спине.
Сосед по палате встретил меня, представшего перед ним на полусогнутых, не очень-то радушно. Особенно не понравилось, что я из Москвы да еще из комсомола. Он заведовал пропагандой в каком-то белорусском райкоме партии.
- Пойдем к «Сулейману»? – спросил-предложил Пал Иванович, вскоре Пашка, и оценивающе смотрел на меня.
«Сулейманом» назывался киоск, где можно было купить выпивку или пропустить стаканчик-другой вина. «Донское игристое» было ядом для моего измученного ливера, но разве это существенно ради доверия и дружбы? Денег у нас было негусто, но кое-что позволить могли. Спустя несколько дней, например, мы хорошо приняли коньяку под шашлык в ресторане «Байдарские ворота». И я оттуда, с перевала, бежал километра два по горной тропе вниз, в санаторий, задумав оторвать свой ливер от спины. И оторвал, ничего со мной не случилось. Стал ходить прямо, и Пашка меня после этого окончательно зауважал.
Он пожаловался: согрешил тут с одной заворгшей, то есть с заведующей организационно-партийным отделом горкома партии, и нет ему теперь житья от нее. Произошел фактически несчастный случай. Перебрал Пашка в соседнем корпусе, прилег с устатку, проснулся: кадра рядом, в минимуме обмундирования, мурлычет и ластится. Оприходовал, потом, мол, познакомимся. А кадре понравилось, потребовала продолжения.
Отдыхал в санатории также Пашкин враг – в соседнем районе заведовал тоже партийной пропагандой. Этот Филимон возглавлял обкомовскую комиссию по проверке Пашкиной пропаганды, и нарисовал в акте такое, что тот с трудом удержался на работе и в партии. Я представлял: взглянули на его иконописную физиономию, с бровями – печальным домиком, вспомнили, как в годы войны во время карательной операции немец откромсал ему несколько пальцев - наобум ширнул штыком в густые еловые ветки… Пятилетний Пашка там прятался, но не пикнул. И подумали начальники: а чем же ему, беспалому партизанскому подранку, заниматься, если не пропагандой?
«Праздная голова – мастерская дьявола» – моя любимая пословица. У меня к тому времени за спиной был Литературный институт, и поэтому не давал покоя замысел насчет того, как помочь другу. Зароились в праздной голове сюжеты, пока не родился вполне стоящий и коварный.
Дело в том, что Филимон любил прогуливаться по набережной и напевать. Бьет волна в берег, летит водяная пыль, а Пашкин недруг выводит какие-то самодельные арии.
- Пашка, есть идея одним махом двоих побивахом! – объявил я, излагая интригу.
Сосед от удовольствия принялся культяпкой шлепать целую руку. Подошли к Филимону.
- Вы так хорошо поете, - сказал я. – Но особенно ваше пение нравится Марусе из В. Она стесняется вам об этом сказать. Как бы вы ничего не подумали такого...
Филимон был типичным провинциальным партгусаком. Самомнение выше крыши, недоступный начальственный вид, на каждом шагу - изречение глупостей в качестве истины в последней инстанции. Но глаз у него загорелся: Маруся, конопатенькая, симпатичная и невозможно активная, носилась по Форосу юлой. Да и ранг у нее был повыше, а это особенно льстило ему.
К Маруське, чтобы она не заподозрила нас, отправился я один. Она прогуливалась по набережной, и я решил использовать момент. Море волновалось, волны с грохотом разбивались о берег. И как раз на набережной появился Филимон. То и дело поглядывая на нас, затянул какую-то арию.
- Вам нравится, как он поет?
Вопрос застал ее врасплох.
- Между прочим, он старается для вас. Вы ему нравитесь. Знаете, у них, я имею в виду Филимона Петровича и Пал Иваныча, по поводу вас, как мне кажется, даже возникли какие-то трения. Может, ошибаюсь, но что-то между ними было. Да и Пал Иванович побаивается – Филимон Петрович обкомовскую комиссию возглавлял…
У этой бестии зеленые глаза сразу же заискрились. Теперь ей понятно, почему Пашка избегает ее. И у нее появилась возможность отомстить этому нерешительному белорусу, в открытую заведет роман с его земляком.
На следующий день, понаблюдав, как Филимон старательно напевает Маруське, мы с Пашкой с набережной прыгнули в кусты, чтобы там всласть нахохотаться.
На этом бы все и закончилось, если бы не моя дурацкая привычка подниматься  с петухами. Спали мы на веранде, и вот, проснувшись, я не знал, чем заняться. Бассейн в такую рань был закрыт, а купаться море еще было холодно - один раз в воду зашел, а шов на пузе стал твердым, как палка.
Наш номер с просторной верандой выходил на «Сулейман», к воротам санатория и автобусной остановке. И вдруг вижу: Маруська тащится с чемоданом к автобусной остановке, причем одна, без Филимона. Чтобы это значило? Тем более что Филимон организовал вчера свой «день рождения»? Мы на мероприятие не пошли, зачем голубкам мешать?
- Пашка, - толкнул я друга в бок. – Взгляни: Маруська убывает в гордом одиночестве!
- Кончился срок, - пробормотал он, переворачиваясь на другой бок.
- Нет, Паша, не кончился! – воскликнул я, ибо родилось продолжение сюжета.
Аппетит приходит во время еды. С утра пораньше направились к корпусу Филимона. Он вышел весь довольный собой.
- Если ты начинаешь заниматься женщиной, то делай так, чтобы она осталась удовлетворенной! – набросились мы на него.
- Не понял, - растерялся Филимон. – Кажется, ушла довольной.
Ага, значит, было! С этого плацдарма развеваем успех дальше:
- А ты знаешь, куда она после этого пошла? К нам. Стала требовать, чтобы мы ее оттрахали!
Филимон сбит с толку окончательно.
- Ты знаешь, что она уехала?
Бедный Филимон, сам себе устроил ловушку:
- Как уехала?!
- Ее выписали за погром, который она устроила, когда мы отвергли ее домогательства! Дежурная по корпусу вызвала главврача. У нее бешенство матки, и, ко всему прочему, реакция Вассермана положительная! Главврач выписал, не дожидаясь утра!
- А кто такой Вассерман? - рассеяно осведомился Филимон, к этому моменту бледный, с испариной на лбу.
- Сифилек, сэр, - Пашка произнес это безжалостно, с огромным удовольствием. – Советуем бежать к врачу. Пусть купирует бледную мадам спирохету.
И мы, пораженные доверчивостью и глупостью Филимона, удалились. «Куда же вы?» - исторг жалобный вопрос раздавленный и уничтоженный Пашкин недруг.
С этой минуты Филимон преследовал нас. Куда бы мы ни пошли, он тут как тут. Мы были единственными, с кем он мог поделиться своей бедой. К врачу он пошел, пожаловался, что у него внизу все болит. Врач, выговорив ему за то, что в мае вода еще холодная, что его предупреждений никто не слушает, а все лезут в море, выписал ему какие-то таблетки.
- Не слыхал, чтобы сифильду таблетками лечили, - заявил с видом знатока Пашка. - Уколы надо делать! Ты же сказал, что поимел Маруську?
- Да как же я скажу! В обкоме тут же станет известно. Меня с работы, из партии попрут. А у меня двое детей, жена директор школы. Это конец!
- Вот и конец. Только тот, который ты суешь куда попадя. У меня иных вариантов нет.
Пашка был прав. Тогда насчет венеры было строго. У каждого сифилитика с милицией устанавливали все контакты, обследовали всю семью. О нелегальном лечении в глухом районе и думать было нечего. Для Филимона это было катастрофой.
Через сутки на него было страшно смотреть. Скукожился, посерел. Наказан был достаточно, и надо было отыгрывать назад.
- Может, все обойдется? – высказал предположение Пашка.
- Если бы… - обречено произнес Филимон. – Болит.
- Как – болит?
- Так и болит. И посинело все. Хотите взглянуть?
Деваться некуда: пошли. В чащу погуще. Спустил он штаны, крайнюю плоть отвернул. Головка – густой фиолет.
- Знаешь тогда что, - разозлился Пашка. – По кустам вон дрозды шастают. Поймай, приложи горячее мясо – как рукой снимет.
- Заливай больше.
Еще через день, когда он предстал перед нами, его трудно было узнать. Не спал третьи сутки, заявил, что такого позора не перенесет, покончит с собой. Мы признались, что разыграли его. Куда там - теперь он не верил нам. Думал, что мы его успокаиваем, а у него - болит!
Предлагали пойти в приемный покой и убедиться, что Маруська не была досрочно выписана. Что с Вассерманом у нее лады. «Да кто же нам такие сведения даст? Да мы и фамилии ее не знаем»,- отвергал все наши предложения Филимон. Не согласился и звонить ей на работу. Если она в горкоме, то у нее все в порядке. «Она такая профура, что у нее всегда и все будет в порядке. А у меня – болит!», - Филимон едва не плакал.
Теперь мы не отходили от него ни на шаг. Наложит еще руки. Но и разубедить никак не могли. Сдавать кровь на анализ наотрез отказывался, приравнивал это к огласке факта своего морального падения и разложения. И беспрерывно бубнил о том, что если все обойдется, то никогда больше не изменит родной жене. При этом слезы стояли  в его глазах. Он мысленно уже прощался с супругой и детьми.
Весь день мы бродили по парку. Десять раз прошлись по набережной, сходили в Тессели, к даче Горького. Никакие уговоры на Филимона не действовали. Наступал вечер, потом ночь – разве можно было оставлять его в таком состоянии? Я уже для себя решил: утром пойду к врачу и расскажу все, как есть. Попрошу никому ничего говорить, но у Филимона взять кровь на анализ и доказать ему, упрямому сябру, что он здоров, как бык.
- Слушай, а я тебя вылечу! – воскликнул вдруг Пашка.- За две бутылки коньяку.
И Пашка решительно двинулся к его корпусу. Поднялись в палату. Пашка подошел к раковине, задрал ногу и спросил:
- Она после всего так делала?
- Да. Ты подсматривал?
- Третий этаж. Окно на море. Я из Турции подглядывал. Идиот, я ее тоже трахал. Марш за коньяком, пока «Сулейман» открыт! Я тебя отучу неправедные акты составлять!
В тот вечер мы, пьянея, вспоминали каждый момент этой истории, смеялись от души. Но с тех пор я не позволял себе жестоких и опасных розыгрышей.
Что же касается Горбачева и его недругов, то они там же, в Форосе, устроили всем розыгрышам розыгрыш. В результате не стало Советского Союза.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>