Рейтинг:  4 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала

 

Глава пятьдесят вторая

   Куда пошел Иван?
Этот вопрос задал себе Дух Неглинский, и неизвестность Иванового пути омрачала радость оттого, что у предводителя нечистой силы не достало лукавства совратить душу поэта. Великий Дедка считал себя относительно чистым, так сказать, в мелкий и редкий горошек, ибо он действительно приходился очень дальней родней джентльменам с копытами и хвостами с пушистой кисточкой. Добро в нем пересилило, а горошек выполнял роль прививки, не позволяющей лукавством заболевать всерьез и основательно. Да и народ считал домовых в основном своими.
   В палате для мелкого начальства поднялась суматоха, тут не было никаких приборов и никакого современного медицинского оборудования - сюда ложились не умирать, а исследовать здоровье, прятаться от неприятностей подобно тому, как это проделывало начальство покрупнее в кунцевской больнице.
   Освобожденный от страха и предрассудков мозг Ивана поглощал энергию, оставляя тело без жизненных сил и, по сути, убивал самое себя. Жизнь Ивана Петровича, пардон, Ивана Сергеевича, попала как бы в двойную ловушку: в неприспособленной мелкономенклатурной палате отдыха и здоровья, да еще в присутствии лично товарища Хванчкары, врачи и медсестры делали совершенно не то, что нужно. И философские упражнения, размышления насчет преобразованщины тоже ведь были вещами необратимыми и убийственными для прежнего Ивана. Из подсознания, из подкорки вырвалась на свободу мысль, и Великий Дедка,  наблюдая за пребыванием Ивана Сергеевича между Жизнью и Смертью, с досадой думал о том, что в подсознании эти крамольные мысли гнездились давным-давно и вырвались из плена инстинкта самосохранения, а не из неволи чести и совести. Прежде, чем потерять сознание, которое раньше зависело от чего угодно, но не от здравого смысла, поэт почувствовал один-единственный раз в жизни себя триумфатором: победил в себе низкое и недостойное, ведь победил!
    Так куда же теперь направился Иван, вернее, его душа? К Абсолюту? А что он понимает под этим? Путь к Идеалу? Да, человек по большому счету не может называться человеком, если у него Идеала нет. К себе, но неизмеримо совершеннее и нравственнее, следовательно - к Создателю, к Богу? Путь к Изначальному Замыслу, то есть путь к Истине?
   И за вьюгой невидим, и от пули невредим, в белом венчике из роз - впереди Исус Христос? Эх, эх, без креста?! Опять?!
   Великий Дедка считал и язычество, и веру, и предрассудки, и науку, и капитализм, и коммунизм, и абсолютизм, и демократию, и войны, и мир, вообще всякое движение, сопровождающее жизнь человека, шажками к Истине. Поэтому он был спокоен за душу Ивана - она уже в пути, трудно ей, ох как трудно подниматься по крутым ступеням. Пока не выберется из ямы, из котлована, пока не выйдет на уровень нравственности и духовности своих предков. Падение свое моральное пока не компенсирует.
   Потом дела пойдут повеселее - лестница-то спиральная, по всем правилам науки о развитии, и идти Ивановой душе, есть возможность, как впрочем, душам сыновей и дочерей других народов, восемь миллиардов лет только в пределах Солнечной системы, пока наше светило не погаснет...
   Но что такое Истина - и Великий Дедка не ведал, ибо всю ее, бесконечную и непостижимую, как все мироздание, знал, должно быть, только тот, кто сотворил Вселенную. И если бы кто-либо завладел ею, постиг бы до конца ее знак, то есть приобщился к полному знанию, то это был бы конец Истины. Это лишь в бойких газетах да журналах что ни абзац, то дюжина истин. В том-то и сила, и притягательность, и красота Истины, что она непостижима и недостижима. Ибо Истина и есть Идеал.
   Полюбилась в последние дни крыша “Седьмого неба” и Великому Дедке, и Всемосковскому Лукавому. Главный Домовой первым перенесся на крышу из больницы, Главлукавый все еще был занят напрасными происками вокруг Ивана. Понимал безнадежность затеи, но смириться со своим поражением не мог, потому и задерживался. Ведь такие огромные достижения по части осатанения всего населения, и вдруг какой-то Иван...
   Дедка прохаживался по крыше, дыша наионизированным воздухом. Не успел поздороваться с ангелом смерти Асраилом, который тут круглосуточно кружил на старом велосипеде, как пахнуло на него жаром - разгоряченный коллега по сверхъестественной работе притормозил рядом. Проездной! Единый!..
   - Захотелось Ивану затаиться в земле и отлежаться там в дни самой активной борьбы с коммунизмом! - с сарказмом сообщил Лукавый.
   - Эскулапам не удастся уморить его. Выкарабкается, в конце концов.
   - Серьезно? - недоверчиво спросил Лукавый и прищурился, прокручивая под рогами замысел взятия реванша у поэта.
   - Не сумеют укокошить. Со страху перед Хванчкарой.
   Предводитель столичной нечисти с удовольствием, до дыма и вони, потер лапы. Сатанинскому отродью не было дано знать будущее, а прошлое все они вымазали дерьмом. И только нечистые дела превозносились до небес записными историками. Нечистые, как сказал бы Аэроплан Леонидович, самые заядлые актуальщики в мире, занимают исключительно первые места по злободневности. Грядущее для самого захудалого чертенка было привлекательно, как для кота валерьянка. Оно пьянило и неудержимо влекло к себе, и жажда была настолько велика, что все специалисты по будущему, как правило, от Лукавого - или свет несущие люциферы, или же от них профессора и академики науки, питающие страсть к раскрашиванию грядущего в пастельные тона. Надо ли особо подчеркивать то прискорбное обстоятельство, что твердо обещанные в России перемены к лучшему никогда не сбываются?
    Великий Дедка мог решиться посмотреть будущее, но если бы он сделал это, то в будущем и остался бы навсегда. Прямого сообщения настоящего с будущим нет, иначе невозможно было бы естественное развитие. Ему было вполне достаточно того, что будущее существовало, стало быть, человечеству еще немало придется пострадать на своей грешной земле и напрасно оно живет так, словно уже наступил последний день, словно впереди лишь жуткое и пустое Ничто.
    Великий Дедка знал, чем закончится нынешняя встреча с Всемосковским Лукавым. И поэтому он прокручивал в памяти события последнего времени, не желая допустить ошибки со своей стороны. Он предчувствовал свою ошибку, но понять, в чем она состоит, не мог - видимо, в их соперничество стал вмешиваться сам Вселенский Сатана. Предводитель московской нечистой силы в последние дни явно комплексовал, и особенно это стало ясно Дедке из его рассуждений после посещения Степкой Лапшиным “Бес-кудниковской коммуны”.
   - Вот вы, поди, и не задумывались над тем, что я, окаянный, захотел сделать людьми счастливыми? - спросил он тогда с большим раздражением. - Мы, нечистые, эксплуатируем прошлое, поскольку настоящего никакого нет. Настоящее мгновенно превращается в прошлое, и этот миг, как он называется в одной песне, отнюдь не является жизнью. Жизнь - это прошлое, вот почему она озабочена своим будущим. Борьба за лучшее будущее ведется хомо сапиенсом самыми бесчеловечными способами. Двадцатый век в этом смысле самый окаянный. Именно мы, нечистые, отодвинули от человека пределы преступления так далеко, что переплюнуть по жестокости Гитлера, Сталина, Пол Пота и их соратников практически невозможно без применения оружия массового поражения. И что же? Вместо Гитлера появились люди с теорией «золотого миллиарда» - тот же фашизм и тот же расизм, но экономический, отказывающий в счастье большинству человечества. А между тем, человеческая память накопила столько горючего материала, настолько перенасыщена сведениями, фактами, конкретными виновниками конкретных преступлений, национальными обидами, межрелигиозными распрями, политическими противоречиями, недружелюбием, эгоизмом, территориальными претензиями, желаниями отомстить обидчику, что, право же, эта угроза ничуть не меньше термоядерной. То есть, прошлое человечества стало самой большой угрозой его будущему. Жизнь стала угрозой самой Жизни.
   Мы слуги Знания. А знание - это, прежде всего, память. Она прекрасный инструмент, но... Откровенно говоря, ни в одном из предыдущих веков нечистой силе так не удавалось расчеловечивание, как в двадцатом. Очень легко стало лишать людей того, по причине чего они и называются людьми: чести, достоинства, порядочности, благородства, веры, верности, родительского и сыновнего чувств, чувства долга, любви к родине, к родным гробам, к традициям, между прочим, и к истории. Люди с поразительной легкостью стали отказываться от десяти заповедей. Вместо них, правда, придумали принципы, чтобы окончательно забыть о заповедях. Память человеческая все больше становится в этих условиях памятью о Зле. Нам, лукавым, и совращать нынешних людей-то незачем - народ поистине к разврату давно готов. А это путь - в Никуда. 
   - Если я не ошибаюсь, вы предлагаете во имя спасения человечества лишить его памяти? Но для этого его надо уничтожить, по крайней мере, организовать нечто подобное всемирному потопу. Было бы, конечно, странным, ваше высокосатанинство, если бы вы, заботясь о несчастном человечестве, не хотели бы погубить его окончательно. Люди, если они, конечно, еще люди, а не биосистемы для собственного потребления, непременно захотят выжить с багажом своей памяти, своей не очень красивой истории. Для этого они должны научиться прощать ближнему. Вспомнить о христианском всепрощении...
   - И вы - сгусток язычества, вновь толкуете о Боге, о христианском смирении и всепрощении?
   - Да, ибо простить - это не только понять. Это конец Злу.
   - Конец Злу? А ведь это тогда и конец Добра! - задохнулся от возмущения Всемосковский Лукавый и неожиданно взмыл в небо...
   Великий Дедка знал, что разговор будет продолжен именно теперь.
   - Помнится, вы предрекали конец Злу? - пытливым огнем сверкнули бесовские глаза.
   - Не столько конец Злу, сколько наступление эпохи понимания. Извините, но люди и без вашего наущения творят друг другу сегодня столько пакостей, что я поражаюсь нерешительности Вселенского Сатаны в деле сокращения лукавого аппарата.
    - Извините, но это уже вмешательство в наши внутренние дела.
   - Ах, простите, увлекся. Это вместо того, чтобы поздравить вас с самыми впечатляющими успехами по части осатанения нашей с вами общей паствы, - Великий Дедка усмехнулся, когда Лукавый кинул в него испепеляющий взгляд в ответ на похвалу. - Тут ни убавить, ни прибавить. Но если честно, то меня беспокоит осатанение на радикальной основе под самыми демократическими, либеральными, с одной стороны, и консервативными лозунгами, с другой. Демократия у нас самая антинародная, либералы наши - самые заядлые враги свободы, ну а консерваторы - самые лучшие мечтатели о светлом будущем. А ведь все это на нашей с вами памяти было, было и еще раз было... Прекраснодушные либералы превращались в соглашателей, и в радикалов, и в террористов. Либералы на начальной стадии вообще-то симпатичные люди, но до тех пор, пока не начинают превращаться в нечто прямо противоположное. Мои доброжилы тоже ведь превращаются и в лешаков, и в упырей, и даже в чертей. Либерал - величина крайне непостоянная, гораздо постояннее и устойчивее либеральный террор, имеющий славную, по крайней мере, у нас, полуторавековую историю. Перед лицом светлого будущего мрачен и свиреп у нас и консервативный террор. Для того, чтобы либералу стать террористом или бомбистом, как их называли в старину, ему надо побыть хоть немного революционным демократом.
   - Непременно! - неожиданно поддержал мысль Лукавый. - Руководитель литературного процесса Феникс Фуксинович, например, научно доказал ближайшее перспективное будущее революционным демократам. Вот молодец! Учтите, без нашего наущения, по собственной инициативе он такой.
   - Вы этому рады? - спросил Великий Дедка и тут же спохватился, сконфузился. - Да что это я... Конечно же, рады!..
   Лукавый расхохотался, скрестив лапы на волосатом брюхе, и, помахивая от великого удовольствия хвостом, шлепал кисточкой по крыше, то слева, то справа от себя. После неудачи с Иваном ему надо было разрядиться - и поэтому он едва не хлестнул хвостярой Асраила по лицу. Юноша-ангел успел вильнуть рулем, еще плотнее сжал мраморные губы и покатил дальше. Лукавый не видел его, и если бы Асраил не увернулся, то это означало бы серьезное осложнение отношений с самим Аллахом. Ведь по сравнению с Асраилом, своего рода генеральным инспектором группы генеральных инспекторов, Костлявая всего лишь бухгалтер похоронной команды. А Лукавый продолжал веселиться, поучать коллегу соображениями о том, что специалист по революционным демократам ничуть не лучше специалистов по мамонтам, которые спят и видят, как волосатые герои их исследований бродят по Земле.
   - Вам весело оттого, что известные вам течения и направления общественной мысли, приведшие к величайшей в истории человечества трагедии, вступили в стадию фарса? Так я вам должен сообщить, что Филей Аккомодович Шанс уже получил наряд на металлолом. Это вам, я скажу, не Аннушка масло пролила... 
   - А что же Гриша Ямщиков? Ведь Аэроплан Леонидович предупредил его!
   - А Филя откупился. Пообещал дать ему миллион для развития науки. Ведь Гриша, кроме бормотухи, еще и науку любит. - Великий Дедка поднял, как бы взывая к тишине, чтобы прислушаться, руку. - Слыхали? Один из рассвирепевших боевиков задумался: а не взорвать ли ему на территории братской республики атомную станцию?! Каково?
   Лукавый от ярости зарычал, заложил лапы за спину, и стал прохаживаться. Он ходил час, два и все молчал.    Великий Дедка не торопил с ответом: в их распоряжении, если найдут мудрый выход, была вечность. Между тем Великий Дедка с помощью технических возможностей доброжильского штаба пустил в действие секретнейшую технологию сканирования мыслей, никогда ранее не применявшуюся по соображениям нравственного порядка. Великое Вече удовлетворило просьбу запустить ее в действие, разумеется, в качестве исключения.
    Миллионы вариантов просчитал предводитель нечистой силы. У него была великолепная логика, он обладал великим умом, по всем показателям его высокосатанинство без малейших сомнений был гением, но с отрицательным знаком. Он сам попал в поистине дьявольское положение: только в умозрительной математике умножение минуса на минус дает плюс. В жизни приумножение минуса неизбежно давало только минус, хотя в перевернутом, зеркальном сознании бесов представлялось величиной положительной.
Лукавый не был председателем исполкома какой-то партии власти, а диалектиком, причем, выдающимся, и отлично понимал, что количество Зла достигло критического уровня и находилось накануне перехода в новое качество. И совсем не потому, что кто-то назвал одну шестую часть суши империей зла - это был как раз тот случай, когда автору не помешало бы, прежде, чем раскрыть рот, в зеркало самому поглядеться. Слишком легко Зло становилось нормой жизни, и это было опасно, прежде всего, для самого Зла, так как оно переставало быть таковым, а лукавая служба собственными успехами как бы упраздняла самое себя.
Однако в отличие от любого председателя исполкома Лукавый не знал и не мог знать будущего, оно ему было недоступно и непостижимо, и поэтому он создавал одну за другой модели, стараясь угадать самую реальную из них. Подчас жуткие модели! К примеру, он, по крайней мере, четверть часа размышлял о сценарии Константина Палыча, диссидент-звездочета из Больших Синяков. Нечистый не в теоретическом плане представлял и красные гиганты, и белые карлики, и черные дыры, и сверхновые звезды. Несколько тысяч земных лет продрожал он на астероидной каторге, пока Вселенский Сатана не вспомнил о нем и не направил в Россию. Неужели сатанинская интуиция подсказала Всенечистому, что именно тут пригодится ему опыт созерцания белого карлика? Звездочет, убеждал себя Лукавый, имел в виду не физическое явление, а общественное. Это не формула, а метафора, образ и, как всякий образ, многоплановый, с уровнями смысла больше одного.
   Диссидент-звездочет не распространялся по поводу характеристик красных гигантов, хотя, конечно же, подразумевал под ними крупных деятелей русской революции, красных не столько по содержанию, сколько от пролитой ими крови во имя светлого будущего - самые первоклассные люциферы, не удержался от восхищения он. Красных гигантов  сменили белые карлики, да какие они белые - серые они! На совести которых вроде бы не было крови, но увы, чем яростнее они отталкиваются от кровавой практики красных гигантов, тем быстрее в силу неумолимых законов диалектики  приближаются к ней. 
   Кроме законов диалектики должен действовать Разум. Диалектика дочь Разума, а не наоборот. Если не действует Разум, то полной хозяйкой положения становится диалектика. Признаков активности Разума все меньше и меньше - элита вырождается, а народная жизнь, знай, течет в своей мутной глубине, люди живут безрадостнее, бездуховнее и беднее, и никто не знает, когда эта мрачная, могучая и терпеливая стихия выйдет из берегов.
   Вместо мифического светлого будущего наступила пора физического выживания. А чтобы оно не казалось особенно тягостным, власти прибегают  к методу козла, которому Аэроплан Леонидович посвятил целый раздел  «Параграфов бытия». В основе метода старый, с бородой, еврейский анекдот о мудром раввине, который посоветовал жалующемуся на тесноту жилья и бедность прихожанину купить козла. Когда жизнь у того после покупки стала совсем невмоготу, раввин посоветовал продать козла. Избавившись от мелкого рогатого скота, прихожанин прочувствовал, что такое счастье и побежал благодарить раввина за мудрость. Рядовой генералиссимус, правда, сделал довольно странный вывод отсюда о «прямопорциональной зависимости необратимости  перестройки от величины вышеупомянутого фактора козла, то есть наличия количества отрицательных достижений в нашей стране на манер положительности действия козла Янкеля».
   «Тут рядовой генералиссимус пера выдает с себя с головой как заядлый антиперестройщик», - подумал, поморщившись, как от зубной боли, Великий Дедка и всматривался испытующе в лохматую рожу окаянного.
Заглянул, заглянул он в прогрессивную папочку Филея Аккомодовича, заглянул! И поразился сатанинством замысла: якобы три тысячи тонн металлолома в обмен на пять миллионов пар дамских колгот! Тут воображение и подсунуло картину зарождения звездного каннибала: спирали вещества, напоминающие собой панцирь доисторического моллюска, втягивались в центр, в Никуда. Как тут не поежиться, ощутив сверхсатанинскую силу абсолютной центростремительности и услышав вселенский шум сминаемых атомных ядер. Смысл этой наглядной метафоры был не в дамских колготах, не в шуме схлопывания вещества, а в том, что расшатывание огромного государства не в интересах остального мира - волна пойдет по всей планете.
   Как разделят пороховой погреб размером в одну шестую планеты? Как можно избежать насилия и жестокости, которые будут здесь править бал десятки лет? Не вострубят ли при этом все семь Ангелов и не выльют ли все семь чаш гнева - вспомнил Лукавый об Апокалипсисе и, осердясь, с хрустом откусил половину когтя, с досадой выплюнул ее. Кусок когтя загорелся изумрудным огнем, зашкалив в округе все радиационные дозиметры, и медленно угас. 
   Великий Дедка не торопил с ответом, однако настала пора и спросить:
   - И в чем же вам видится выход?
   - Не лукавьте, коллега. Вы знаете мой ответ, ибо он единственно возможен: все должно вернуться к своему истинному предназначению. Зло должно быть Злом, Добро должно быть Добром, человек - Человеком, жизнь - Жизнью, честь - Честью, правда - Правдой, счастье - Счастьем и так далее и тому подобное. Все у нас перепуталось и поменялось местами. Истинность утеряна, царство суррогатов. Надо все возвращать на истинные свои места. Зло может существовать только при условии существования Добра. И я, архангел Зла, вижу выход в том, чтобы укрепить начала Добра.
   - Извините, но это слишком интересно!
   - Да вы что, в самом-то деле! - закричал гневно Лукавый. - Вы хотите, чтобы я и путь к этому показал?! Или бесовскую рать - в дорожный стройбат имени Степки Лапшина или в армию спасения?!
   Черт на палке от ужаса ойкнул, закрыл глаза и сощурился, стал похож на грецкий орех.
    - Кризис - он во всем кризис, - спокойно заметил Великий Дедка. - То, что вы провозгласили - благие намерения. А они, известно всем, куда ведут. Я понимаю, что существование рая имеет смысл только при существовании ада. Но как на практике вернуть все на истинные свои места?
   - Да черт вас побери, какой же вы коварный! - неистовствовал Лукавый, нервно расхаживая по крыше «Седьмого неба». - Мои черти не могут стать доброжилами, они должны оставаться чертями. Или вы намекаете на то, что и мы с вами должны поменяться местами?
   - Упаси Бог!
   - Так неужели вам непонятно, что если мы Злу и Добру задумали вернуть истинное значение, то самый первый шаг к этому - понимание того, что есть что и кто есть кто? Разве можно создать нечто, допустим, красивое, не понимая, что такое Красота? А Добро ваше любимое?! А Зло мое растреклятое?! И прекратите мне диктовать ваши условия, потому что я - не побежденный, и вы - не победитель. Победителей в таких ситуациях не бывает. 
   - Напрасно вы так разволновались, - продолжал гнуть свое Великий Дедка. - Никаких условий я вам не могу диктовать, и это вы прекрасно понимаете. Но у меня есть предложение: подписать протокол о наших намерениях.
   - С какой целью?
   - А чтобы показать, что даже мы, с одной стороны, нечистые, а с другой, не совсем чистые, предрассудки и традиции человеческие, нашли общее понимание и дело.
    - Для личного примера, так сказать? О, я страх как люблю, когда с меня берут личный пример. Валяйте!
   - Тогда приступим, - сказал Великий Дедка.
   И воздух перед ними сгустился, задрожал, застыл в округе ветер и из красивейших, идеально каллиграфических, алых букв составилось:

ПРОТОКОЛ О НАМЕРЕНИЯХ

   Главный Домовой Москвы, он же Дух Неглинский и Великий Дедка Московского посада, с одной стороны, и Всемосковский Лукавый, он же Московский Сатана и Черт Неглинский, с другой стороны, 
от имени всех столичных домовых и нечистых, представляя их высшие интересы, обеспокоенные великой смутой в умах и душах своей паствы, малостью истинно необходимых людям преобразований и разгулом трескучей преобразованщины, ведущей к утверждению в обществе всеобщей ненависти и мести, насилия и разрушения, которые, накапливаясь и откладываясь в сознании людей, подошли к тому пределу, что возможно возникновение цепной реакции жесточайшего антигуманизма во всем мире, а также осознающие, что моральную катастрофу легче предупредить, чем бороться с ее последствиями, которые могут оказаться необратимыми и гибельными для земной цивилизации,
удрученные безволием, бессилием и говорливостью институтов светской власти,
возмущенные ставшим обычным явлением постыдной подмены Зла Добром и Добра Злом,
осознавшие, что человечество в великих муках идет к новому миропониманию и обновленной морали, 
исполненные твердой веры в Разум и Волю человека,
убежденные в том, что преодолением крупнейшего за всю историю своего существования духовного кризиса люди несомненно оправдают свое право называться homo sapiens, то есть человеком разумным, и откроют для себя путь к формированию homo florens, то есть человека прекрасного, процветающего, благородного, могущественного и доброго,
и желающие всеми доступными им средствами способствовать этой истинно гуманистической цели,
составили настоящий протокол о том, что домовые и окаянные будут всемерно помогать людям различать Добро и Зло и не допускать подмены их друг другом,
сделают все зависящее от них для возможно полного понимания людьми сущности Красоты и Безобразия, что является первым и самым важным условием торжества Гуманизма, продвижения к Истине и Идеалу, 
и подписали его, оставив открытым для присоединения к нему всех, кто стремится к не противоречащим Гуманизму Идеалам.
   Великий Дедка начертал под алыми строками круг, обозначающий Солнце, нарисовал внутри крест из двух обоюдоострых стрел, символизирующих единство человека и космоса, прошлого и будущего, поставил четыре точки - четыре краеугольных камня, которые древние люди, приступая к возведению жилища, приносили с четырех полей, как бы со всех концов света. Всемосковский Лукавый знал значение всех этих символов, родившихся многие тысячи лет назад, когда не было и в помине нынешних племен и народов, но он никогда их не видел в соборности и не знал, что Дух Неглинский поклоняется именно им. Это был Знак Гармонии человека с самим собой и окружающим миром, Формула Счастья человеческого, и графически это изображалось так:

 

   Лукавый не был бы Лукавым, если бы не шлепнул свою бесовскую печать повыше и как бы впереди доброжильской. В вязком, как в жидком стекле воздухе, отпечаталось его левое копыто и даже сосульки свалявшейся шерсти. Отпечаток приобрел некий таинственный многоточечный ореол, и Лукавый, полюбовавшись своей работой, повернулся к Великому Дедке и протянул ему лапу. 
   Как только рука Главного Домового и лапа Главного Лукавого сомкнулись в пожатии, над Москвой загромыхало мгновенно потемневшее небо, засверкали тысячи молний, со свирепым шипением и треском вонзаясь в столицу. По стеблю Останкинской башни побежали вниз жидкие искрящиеся клубы пены. Это было молниевое молоко. Настал миг затмения  ненависти и насилия, и небо низвергало такие мощные потоки воды, что каждому сознанию в столице явилась мысль о всемирном потопе. Потоки омывали Москву, очищая ее от всевозможных глупых и пакостных призывов, памятников бездуховности и варварской жестокости.
Удивленный этой поистине картиной социалистического реализма, где, как известно, желаемое выдается за действительное, ангел смерти Асраил даже на какое-то время приостановился и перестал крутить педали.
Великий Дедка и Главный Московский Лукавый медленно и мучительно истаивали в молниевом молоке - они знали, на что шли, не сомневаясь в том, что одного из них ждет по крайней мере тысячелетняя просушка, а другого - вечная каторга на самом зловещем астероиде во Вселенной. Каждый из них по-своему любил людей, и, складывая с себя власть над ними, желал им вернуться на Путь к Истине. Человеку надлежало во имя спасения самое себя перешагнуть через старые свои предрассудки, препятствующие выходу на Путь, и они решили облегчить работу его Духа, не убоявшись молниевого молока - крепчайшего коктейля из положительного и отрицательного начал.
   Они не были наивными, не сомневались, что на их место придут новый Домовой и новый Лукавый, что после их бунта не прекратится борьба Добра и Зла. Им лишь захотелось, чтобы Добро, в конце концов, стало Добром, а Зло - Злом, своего рода моральную конверсию задумали. И если человек сумеет вернуть им истинное содержание, то он оправдает самоназвание разумного.
   Когда крыша очистилась, Асраил нажал на педали и в великой задумчивости покатил по вечному кругу.

Конец первого этапа, то есть первой части.
Unhappy end во второй книге.

Первая публикация - Александр Ольшанский. Стадия белых карликов. М., Московский писатель, 2000

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>