Литинституту – 80!

В начале декабря состоялся ряд мероприятий, посвященных юбилею Литературного института имени А.М. Горького. В адрес вуза поступили многочисленные поздравительные телеграммы, в том числе президента России В. Путина и председателя правительства страны Д. Медведева, в которых отмечались заслуги Литинститута и огромный вклад его выпускников в отечественную литературу и литературы многих  зарубежных стран. 2 декабря, в частности,  состоялась Международная научно-писательская конференция «Литературный институт в истории страны и отечественной литературы».  Ниже публикуется сообщение на ней автора этого сайта-литпортала.

О забастовке студентов Литинститута 23 мая 1963 года

 

Это событие – часть истории нашего вуза,  в достаточной  степени не случайное, а закономерное. Я поступил на очное отделение в 1961 году, когда Хрущев, рядившийся в отцы советской демократии, стал подмораживать  послесталинскую оттепель. Видимо, он понял, что своим докладом на ХХ съезде партии  породил в  обществе сомнения в  пригодности для нашей страны большевистской модели социализма и в возможности построения коммунизма. Отсюда его хвастливое обещание, а может, угроза, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме в 1980 году.

 Опасность для этого коммунизма он, «верный ленинец», но с меньшевистским прошлым, усматривал, прежде всего, в творческой интеллигенции. Вызывал ее  представителей на кремлевский ковер, устраивал им  разносы, художников называл «пидорасами». Партийным чиновникам, а тогда все чиновники были партийными, не нравилось, что вечера поэзии в Политехническом музее проходили под охраной конной милиции – настолько было популярным поэтическое слово, вообще тогдашняя современная литература.

Литературный институт, конечно же,  пополнял ряды вольнодумцев. Он давно находился на подозрении у чиновников, еще  с поры, когда первым  директором института стал Каменев Л.Б., известный  враг народа. Поэтому еще в тридцатые годы предпринимались попытки сделать Литинститут заочным вузом.  Историк Юрий Жуков в своей книге «Иной Сталин» цитирует письмо первого секретаря ЦК ВЛКСМ Н. Михайлова который в 1949 году в записке Г. Маленкову характеризовал Литинститут как рассадник космополитизма и гнездо богемы. Это было в то время, когда там учились бывшие фронтовики, которые вскоре составят славу советской литературы. Эта «богема» ходила на занятия в гимнастерках и во фронтовых шинелях! Маленков не стал закрывать Литинститут, более того, после смерти Сталина  подписал постановление об открытии при нем Высших литературных курсов.

В какой-то степени Н. Михайлов был прав: студенты Литинститута, соответственно и его выпускники, отличались вольнодумством.  Меня, к примеру, угроза Хрущева построить коммунизм к 1980 году подвигла на написание ученического рассказа «Вера», героиня которого заболевает раком крови. Руководитель семинара В.В. Полторацкий добивался от меня, о чем мой рассказ. Не мог же я вслух говорить, что речь идет о вере в коммунизм, которая заболела неизлечимой болезнью.

Как-то мне в комитете комсомола вуза попался  любопытный протокол комсомольского собрания, датированный 1956 годом. Из него следовало, что некоторые студенты Литинститута проявили политическую близорукость и осудили ввод наших войск для подавления восстания в Венгрии. Собрание, в частности, решило в воспитательных целях отправить студента Роберта Рождественского на целину сроком на один год.

Советское чиновничество ревниво относилось к своим конкурентам – литераторам, в деле обладания душами и сознанием людей. Поэтому оно старалось найти среди художественной интеллигенции тех, кто в своем творчестве поддерживал бы их дела и беззаветно прославлял их мудрую политику. Они их пестовали, награждали и ставили в пример. Непокорным же, как говаривали тогда, перекрывали кислород. Никогда не забуду случай, происшедший в Госкомиздате СССР на излете брежневского застоя. Шло совещание заместителей председателя и руководителей подразделений комитета. И вдруг на нем начальники стали отзываться о писателях пренебрежительно, как о тех, кто требует к себе незаслуженного внимания и морочат их светлые головы своими претензиями. Я присутствовал на этом синклите, поскольку исполнял обязанности главного редактора Главной редакции художественной литературы – мой начальник Сахаров А.Н. помогал Бабраку Кармалю  наладить в Афганистане издательское дело. И я не по чину возмутился, заявив начальникам, что прошу в моем присутствии о писателях  не отзываться в подобном плане, поскольку  это оскорбляет и меня, члена Союза писателей. Можно подумать, что Госкомиздат не создан для того, чтобы помогать писателям… Начальники не комментировали взрыв моих эмоций. Все они были в недавнем прошлом секретари обкомов партии и крупных горкомов. А нелюбовь к писателям привил этому ведомству тот же Н. Михайлов, которого после ЦК комсомола назначили председателем Комитета по печати страны…

Пишущая братия во время перестройки воздала должное, во многом справедливо, чиновничеству, особенно номенклатурному. Чиновничество отомстило писателям тем, что способствовало развалу писательского союза по политическим пристрастиям или предрассудкам, низведению писательских организаций до уровня каких-нибудь коллекционеров пивных крышечек, которым не полагается бюджетное финансирование, лишило  писателей помощи нормально действующего Литфонда, не препятствовало разворовыванию общеписательской собственности,  превратило писателей в самых бесправных граждан – без права на виды социальной помощи, на пенсию,  которую невозможно заработать литературным трудом… Не случайно полтора десятилетия «принимается» закон о творческой интеллигенции и ее объединениях в Госдуме. Есть надежда, что после вмешательства В. Путина в литературные дела все эти проблемы начнут решаться и произойдет давно ожидаемый поворот государства к ним, если, конечно, и здесь у нас всё  не пойдет по черномырдинскому закону «хотели как лучше…» Но кардинальное улучшение положения может произойти лишь в том случае, если чиновники литературу будут рассматривать как одно из важнейших государственных дел. А для этого надо, как минимум, возродить традицию  аттестования чиновничества по  знанию словесности – литературы и русского языка, как это было в царской России, когда чиновники  должны были сдавать экзамены на право присвоения более высокого классного чина. Вот тогда у нас главными у нас станут образованные чиновники со стойкими государственническими убеждениями, а не взяточники и расхитители бюджетных средств.

Но вернемся в Литинститут последних лет хрущевщины. То в одной, то в другой газете появлялись статьи враждебные нашему вузу. Отвечал на эти нападки наш смертельно больной по причине рака крови ректор Иван Николаевич Серегин. Голосов в защиту Литинститута мы не читали. Возможно, известные писатели из числа наших выпускников заступались за родной вуз, но их не печатали. Хуже того, Московская писательская организация также была враждебно настроена к Литинституту якобы по той причине, что из-за финансирования его деятельности Литфондом мало средств оставалось на нужды московских писателей. Но причина была еще и в том, что наш ректор занимал принципиальную позицию: москвичей не принимать на основное очное отделение, только –  на заочное. Тем самым отдавалось предпочтение молодым писателям из глубинки, которым могли помочь в творческом становлении культурные возможности столицы.

Желающих поступить в Литинститут было много. К примеру, на наш курс хотело поступить более двух тысяч молодых авторов, а приняли на очное отделение  всего 19 человек, плюс 10 переводчиков с эстонского, 5 иностранцев-арабов, а также 45 – на заочное отделение. Не прошедших творческий конкурс, собеседование и не сдавших экзамены трудно было подозревать в любви к Литинституту. Иными словами, каждый год вуз сам преумножал армию своих недоброжелателей. На факультете журналистики, мягко говоря, господствовало ревнивое отношение к нашему вузу.

Были  и ошибки в отборе студентов. Говорят, что Василий Шукшин не прошел у нас творческий конкурс. Но его первые рассказы, опубликованные в конце 1961 года в журнале «Октябрь», мы обсуждали на семинарах по текущей литературе. Во время вступительных экзаменов моя койка стояла рядом с койкой латышского поэта Мариса Чаклайса. Мы сдружились, но Чаклайса не приняли – впоследствии он стал знаменитым поэтом. Не приняли и Петра Вегина, его приютил в числе своих поклонников Андрей Вознесенский, который его поддерживал. Вегин, где только мог, поливал институт…

Таким образом, сложились две враждебные силы Литинституту – чиновничество и тысячи не прошедших творческий конкурс литераторов. Из уст последних каждому выпускнику Лита наверное не единожды приходилось слышать: «Мы Литинститутов не заканчивали!» Мол, вы баловни судьбы, а вот мы, сирые, добились своего без вашего вуза…

Но была еще и третья сила – старые писатели, которые не соглашались с призывом в литературу «от станка и сохи». Идея, конечно, бредовая, вытекающая из вульгарного большевистского классового подхода ко всему сущему, отрицающего талант как дар Божий, поскольку Бога как такового нет. Ведь Литинститут изначально рассматривался как учебное заведение для «от станка и сохи», и это писателей, воспитанных на традициях великой русской литературы, возмущало.

«На писателя нельзя выучить» стало равносильным «писателя не надо учить», следовательно, Литинститут не нужен и даже вреден. С отрыжкой этого заблуждения мне и Олесе Николаевой пришлось не так давно столкнуться на радио «Свобода». Ведущий Иван Толстой навязал нам дискуссию о ненужности Литинститута. Олеся Николаева убедительно защищала вуз, исходя из своего опыта многолетнего руководителя поэтического семинара. Но у ведущего была своя сверхзадача.  «Почему актеров можно учить, почему художников, певцов, режиссеров, сценаристов можно, учить, а писателей – низзя?!» – спросил я. Ответом стали слова Ивана Толстого, что не тех писателей пригласили…

В 1962 году меня направили представлять Литинститут в оргкомитете клуба творческих вузов Москвы. Идея клуба принадлежала ЦК ВЛКСМ, которому партия поручила заняться воспитанием творческой молодежи столицы. Членов оргкомитета приняла секретарь ЦК комсомола Марина Журавлева, обещала нам всяческую поддержку и помощь. Мы собирались в горкоме комсомола, спорили, составляли планы на будущее. Решили организовать праздничное открытие Клуба творческих вузов Москвы в гостинице «Юность» в конце 1962 года. Мне поручили организовать и вести литературный вечер, пригласить на него знаменитых писателей и поэтов.

Мне бы обратиться к заведующему кафедрой творчества Вашенцеву С.И., чтобы он помог пригласить на вечере литинститутских мэтров. Или к той же Марине Журавлевой… Но нет, по неопытности я решил приглашать знаменитости сам или с помощью своих друзей-студентов. Попросил Ивана Николюкина позвонить Константину Симонову, ведь тот привел Ваню вуз чуть ли не за руку. Иван звонил, убеждал и получил отказ. У меня сложилось впечатление, что Симонов, выпускник 1938 года, не желал, чтобы в нелегкое для Литинститута время его имя связывали с проблемным вузом.

В то время гремели мемуары Ильи Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь». Жил он недалеко от института, на улице Горького. Я поднялся на четвертый этаж, если память подвела, прошу прощения, позвонил. На площадку вышла женщина средних лет, не знаю, кто она была и кем доводилась писателю. Объяснил цель своего прихода. Женщина сходу заявила: «Илья Григорьевич не пойдет». Мне показалось странным, что она приняла решение за Эренбурга. «Вы все-таки, пожалуйста, доложите Илье Григорьевичу, скажите, что там соберется цвет творческой молодежи Москвы». Она  скрылась за дверью. Я постоял перед нею, надеясь, что женщина расскажет хозяину, куда его приглашают, а потом ушел не солоно хлебавши.

Потом я нашел в воспоминаниях своего однокурсника Валентина Сафонова его рассказ о том, что Эренбург  в 1963 году встречался со студентами Литинститута  и заявил, что Максим Горький в последние годы своей жизни много вредил литературе, а создание Литинститута – вообще его диверсия. Вот так-то!

Любимцем студентов Литинститута стал  Назым Хикмет после публикации его стихотворной автобиографии в «Литературке». Нас поражала его  откровенность и раскованность, свобода от всяких условностей и личное  мужество поэта и драматурга, осужденного на родине на 55 лет тюрьмы и даже приговоренного к смертной казни. Назыма выводили по ночам на палубу судна, имитировали расстрел, но лишь щелкали затворами… Когда он вошел в наш конференц-зал, как тогда называлась нынешняя аудитория №3, мы встречали его стоя и бурной овацией.

«Вот кого надо пригласить», – подумал я и позвонил ему. Он пригласил меня к себе, чтобы я мог рассказать подробнее, куда его приглашают. Я попросил разрешения приехать вместе с другом-поэтом.

Знаменитый поэт принял меня и Ивана Николюкина в своем кабинете. Назым спрашивает нас, чем мы сейчас занимаемся. «Сдаем экзамены», –  сообщаю я и тем самым наношу родному институту крупный урон в глаза  Хикмета. «Какой ыкзамэн пысатэлу? Главный ыкзамен для него – кныга!» – восклицал он с сильным акцентом и нервно ходил по кабинету. Он, видимо, считал, что в Доме  Герцена, как и в годы его молодости, находится молодежный литературный клуб, а оказалось, что в нём вуз да еще с  экзаменами. Я уже опасался, что Назым Хикмет не примет предложение выступить на открытии Клуба творческих вузов столицы, но он, успокоившись, согласился. А потом задумался и сказал:

– Ребята, будте бунтарами…

Увидев, что неожиданный совет не дошел до нас, объяснил:

– Чтобы у вас было что в старости защищать. Будете защищать то, против чего в молодости бунтовали…

Над советом Назыма Хикмета я размышляю всю свою жизнь. А тогда, когда с Иваном шли от него, мы условились: если закроют институт – бунтуем!

22 мая 1963 по институту понеслась новость: Литинститут закрывают! Иван знал, где я нахожусь, позвонил мне, мол, срочно приходи в общежитие, в нашей 116 комнате уже собираются ребята. В комнате собрались не только наши однокурсники. Возмущались тем, что нам после того, как мы разъедемся по домам после весенней сессии, нам вышлют трудовые книжки вместе с сообщением, что очное отделение закрывается. А у нас у всех были трудовые книжки, на что уж я был одним из самых  молодых, но у меня за плечами был техникум, трехлетний опыт  постижения жизни в качестве заместителя председателя колхоза по технической части, слесаря и механика известкового карьера, механика другого колхоза, учителя средней школы… Тогда без трудового стажа минимум в два года на основное отделение не принимали. Говорили  с не меньшим возмущением о том, что Хрущев считает студентов очного отделения Литинститута барчуками. На нашем курсе учились взрослые и семейные люди, намного старше меня, оставившие дома ради учебы детей и жен. У многих были уже изданы книжки. На курсе на год младше нашего, вместе с Николаем Рубцовым учился Петр Брайко, бывший командир полка, а потом начальник разведки партизанского соединения А. Ковпака, Герой Советского Союза. Подзадержался в лагерях для заключенных…

В нашей 116 комнате в тот вечер  побывали многие. Не могу назвать всех, ведь полвека прошло, но запомнились Анатолий Жуков, Евгений Антошкин, Роман Харитонов, Евгений Богданов, Леонид Мерзиликин, Андрей Павлов, Роберт Винонен, Николай Рубцов, Анатолий Передреев, Мусбек Кибиев, Муса Албогачиев…

Решили бастовать, просить власти пересмотреть решение о закрытии основного отделения. Если не отменят решение –  перекрываем движение на улице Горького напротив памятника Пушкину. Понадобился плакат. Кусок обоев принес Анатолий Жуков. Нашлась красная краска и широкое плакатное перо. Поскольку у меня был хороший почерк, я написал на оборотной стороне обоев, что просим отменить решение.

Утром над входом в институт повесили плакат, и начался стихийный митинг. В возмущенных выступлениях недостатка не было. Выступающие использовали площадку перед входной дверью в качестве подиума. Особенно возмущался недавний сиделец Петр Брайко. Неожиданно площадкой завладел доцент кафедры марксизма-ленинизма Михаил Александрович Водолагин. Во время войны он был секретарем Сталинградского обкома партии, понимал, что забастовка пройдется по судьбам студентов, и поэтому призывал нас разойтись по аудиториям. Самое большее, что ему удалось – убедить нас перейти в конференц-зал и там обсудить сложившееся положение. Перешли в конференц-зал, но больше слушать Водолагина не стали, продолжили митинг перед входом в институт. Избрали делегацию для переговоров в Союзе писателей СССР. И вот группа наших избранников отправилась в Большой союз. Впереди шел, сверкая Золотой Звездой, «барчук»  Петр Брайко…

Мы разбрелись по скверу, на занятия так и не пошли,  ожидали вестей от нашей делегации. Ее принял тогдашний оргсекретарь  СП СССР К. Воронков, звонил в ЦК… Оттуда пришло заверение в том, что все студенты, которые сейчас учатся на основном отделении, окончат институт очно, однако  больше приема на очное отделение не будет. Это была победа, пусть и половинчатая.

В последующие дни в институте начался «разбор полетов». Секретарь партбюро Вячеслав Марченко приглашал участников забастовки. Пригласил и меня. Конечно, я всячески отнекивался, говорил, что узнал о закрытии очного отделения, когда пришел на занятия 23 мая. Марченко, сам студент-старшекурсник, бывший морской офицер, дознание вел вяло и формально.

Взыскание получила лишь лаборант кафедры художественного перевода Маргарита Ивановна Скворцова – за то, что она якобы стала источником информации о предстоящем закрытии очного отделения. У нее в аппарате Большого союза  были приятельницы, которые поделились с нею новостью. Не знаю, кто в СП СССР получил взыскание – ведь такие постановления имели гриф «Совершенно секретно».

Неожиданно на нас посыпались повестки из военкомата. Тем, кто по каким-то причинам не служил. У меня были непорядки с сердцем и соответственно военный билет. В Тимирязевском военкомате военный билет отобрали и направили на медицинскую комиссию, которая признала меня, конечно же, здоровым. С нашего немногочисленного курса призвали на службу также Бронислава Горба, Николая Буханцова, Мусу Албогачиева – горца-ингуша на Тихоокеанский флот. Я попал в авиационную часть Тихоокеанского погранокруга, где вскоре после придирок со стороны начальника штаба мне «доверили» должность повозочного, старого одноглазого коня Орлика и шесть поросят. Потом в солдатском клубе я смотрел кинофильм «Я шагаю по Москве» и в числе молодых киноактеров узнавал тех, кто входил в состав оргкомитета творческих вузов или приходил на его заседания…

В марте 1965 года состоялся Второй съезд писателей РСФСР, который высказался за восстановление очного отделения Литинститута. Он меня вдохновил на составление письма в Совет Министров  СССР, где, в частности, я выражал твердую уверенность в том, что если студенты Литинститута будут откармливать поросят, то СССР, вне всякого сомнения, догонит и перегонит Америку.

Демобилизовали меня в 1966 году,  я был восстановлен в числе студентов Литинститута и закончил его в  1969 году.

Недавняя попытка признать наш институт неэффективным – это продолжение линии на его закрытие, которой уже не один десяток лет. Она так и останется нереализованной, если каждый из нас, питомцев и преподавателей вуза, будем всегда, каждый на своем месте, не забывать о том, выражаясь банально, что наши  недоброжелатели не дремлют, а некоторым прихватизаторам покоя не дает то, что цена каждого квадратного метра литинститутской земли, в самом престижном месте Москвы, оценивается во многие сотни тысяч рублей.

 

Александр Ольшанский,

председатель правления Содружества выпускников в 2009-13 гг.,

руководитель семинара прозы на Высших литературных курсах

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>