Виолетта Юферева

 Однажды мне пришло письмо из США, в котором меня, сбитого с толку воспоминаниями  князя Жевахова о Песчанской иконе Божией Матери, некто В. Юферева поправляла:  одна из великих святынь Православия не исчезла за рубежом, а находится  в Вознесенском храме в моем родном Изюме. Автор письма сообщала, что она восемь лет разыскивала икону за рубежом… Потом я узнал, что Виолетта приезжала из Америки с женихом Антоном венчаться перед Песчанской иконой.     За годы поисков она собрала материал для книги. Между прочим, Песчанская икона вместе с другими святынями облетела границы России, и всероссийский Герострат отказался от власти, попросил прощения у народа. Возможно, это совпадение, но, возможно, не совпадение.

Виолетта Юферева ищет ответ на вопросы: почему нашей стране выпали чудовищные испытания, где начало наших страданий? Она живет лет десять в США, кандидат экономических наук, но ни в одном из ее произведений-исповедей бессмысленно искать что-то экономическое. Своими исповедями она  возвращает читателей к истинным ценностям Православия. Ради них отдал жизнь ее прадед священник-новомученик  Семен Юферев. Здесь она пишет о влиянии беженцев из большевистской  России на западный менталитет. Да, это так. В свое время владелец одного английского издательства, нынче он заседает в палате лордов, говорил мне о том, что он хочет стать ортодоксом – так на Западе называют православных.

Самый главный вывод Виолетты Юферевой – нам надо вернуться к своим истокам. Но если бы это было легко и просто…

Александр Ольшанский

 

Все русское рассеяние — это в некотором приближении и есть крестный ход.

Но не крестный ход радости, а крестный ход скорби.

Промыслом Божиим переложенный на пользу многим народам.

- Смотри, смотри!!!

Пересиливаю сон, открываю глаза. Здоровенная птица, человеку по пояс, клюв трубой, невозмутимо уселась на обочине и глазеет на проезжающие автомобили.

- Пеликанище! Зарю встречает...

У дороги мелькнула огромная гипсовая ракушка, окруженная фонтанчиками.

Въехали на мост. Знаменитый мост через океан и гряду островов Florida Keys.

Вокруг открылась панорама света, воды, тающей зари и золотистого блеска восходящего солнца. Нас окутала свежая влага флоридского февраля.

Въезжаем в вязкий туман и едем по нему много миль. Сначала не видно не зги, а потом слегка развидняется. Вода стелится до горизонта с обеих сторон. Дорога вьется по узким островам; суша и мосты сменяют друг друга. Вода совсем близко: справа плещется Мексиканский залив, слева уходит мелкой рябью в бесконечную даль Атлантический океан.

Florida Keys — это маленькие острова, сидящие по горло в воде, плоские, как перевернутые тарелки, плавающие в океане, ощетинившиеся зеленью. Самые крупные из них цивилизация заковала в бетон и асфальт. А малютки высовываются из воды поодаль. Там, среди вечно зеленого лесного царства, пестуются стаи птиц. Что они видят в нас, людях? Вероятно, суету сует да пахнущий жареным асфальт, на котором приятно греть лапы.

Мы мчимся то по земле, то по морю. Впереди двести километров островов. Вдруг справа на старом ржавом заброшенном мосту из тумана вытягивается птичья рота. Пернатые сидят чинно. Их около сотни: чаек, пеликанов, уток и каких-то неведомых нам птиц.

Для пернатых круглый год открыт роскошный санаторий с изысканной кухней. На мили вокруг сочная рыбка, богатый улов - рыбное царство-государство. Иная птаха лениво потянется, выберет рыбку и спикирует прямо к ней. Пообедает, искупается, и снова прохаживается по настилу.

Едем дальше. Налево малюсенький островок, все пространство которого занимает одна-единственная маленькая пальма. Идеальное место для птичьей дачи. Деревья растут везде, даже в воде. Тропический кустарник облепил берег фиолетовым цветом. То там, то здесь в зарослях черкнут спелой желтизной дикие апельсины. И справа, и слева вода смыкается с горизонтом.

Въезжаем в один из городков. Вдоль дороги выстроились пальмы, белые лодки и  трактиры, зазывающие свежим уловом. Видим громадную железную креветку у одного морского клуба, рыбу-барракуду у другого. Все вокруг настраивает на легкий морской лад.

Вокруг нас вода. Мы мчимся по крупицам земли.

Мы ехали всю ночь. Пересекли всю Флориду, часа три назад миновали Майами. Пронеслись по гати через кишащие аллигаторами болота; по ним плавают на плоских моторных лодках, похожих на лоханки. По цепи островов и рифов мчимся к границе с Кубой - самой южной точке Соединенных Штатов, “родине заката”.

Там завершит свой путь чудотворная святыня.

~

Для моего мужа это первый в жизни Крестный ход, тем более для него яркий, что ему исполнилось недавно 33 года. C упорством сибиряка, он едет, не останавливаясь, ночь напролет, за рулем уже восьмой час.

А мне приходилось ходить среди крестоходного люда по российским дорогам. И утро там было совсем другое. Подымались с пением птиц. Звенело кадило, струился ладан, начиналась полунощница под отрытым небом. Единым духом в утренней молитве сливались две тысячи человек.

Из котелков разливали в железные чашки обжигающий чай. Мы оживленно пили и грели замерзшие руки. До сих пор могу почувствовать жар в руках среди холодного утра и травяных  ароматов русского поля.

“А в прошлом году тысяч десять народу шло. Первый день было ничего, а в ночь как зарядил ливень с грозой, не прекращался неделю. Дождь, ветер, слякоть, вода в туфлях хлюпает. Холод, а куртки мало у кого были; выходили-то в жару. Ох, как тяжко было идти. И когда стали унывать, игумен сказал: “За то, что вы добровольно терпите эти тяготы в Крестном ходу и его не оставляете, Господь поможет на трудных путях вашим детям”. А к концу такое солнце было, такая радость!”

В подобных разговорах, неспешно глотая чай, люди сосредотачивались. Готовились к еще одному трудному дню.

Бывавшие в крестных ходах рассказывали новичкам, что “крестные ходы меняют жизнь, потому что общая молитва - она сильная”. Тогда я слушала с сомнением. А потом убедилась: действительно, оживляется жизнь, меняется к лучшему, выходит на верную колею.

“А все почему, - объясняла мне какая-то женщина. Я не помню, кто она, но помню ее слова, – Крестный ход - он грехи в себя вбирает. Потому как тяжело тебе станет – ты не жалуйся. Иди во славу Божию. Твои ноги молодые, а ты погляди-ка вон на калек. Тяжко станет – обернись, погляди, как калека ползет. Ползут, а лица-то у них гляди-кось как сияют. Боль, тяга – она смиряет. Телу тяжело, а душа вперед как птица летит!”

Крестный ход растягивался на несколько километров. Шли по вымершим деревням, ночевали на полу в полуразрушенных церквах или на земле в палатках. Шли молодые и старые; шли инвалиды, некоторые на колясках; шли молоденькие мамы с младенцами; бежали, всех обгоняя, дети.

Пять дней шли по полям. Среди дня зной становился невыносимым, солнце палило уже сгоревшие лица, мозоли набухали и причиняли боль. Но народу только прибавлялось, общая радость росла.

Особенно мы радовались, когда в деревнях нас угощали. На улице стояли длинные столы: в больших мисках смородина, бутыли с парным молоком, малосольные огурцы и молодая вареная картошка, посыпанная укропчиком; колодезная прохладная вода – как живая роса. Где пирогов напекут, где сырников огромную миску поставят. На всех не хватит, а в Крестном ходу делятся, отщипывают кусочки. И как-то хватает на всех.

Не хлебу мы улыбались, а русскому духу, который так стремится к братству. На ходу мы ели, говорили: “Спаси Господи!” А нам отвечали радостно: “Во славу Божию!” Не останавливаясь, мы шли дальше. Жители деревень нас провожали, а некоторые присоединялись и шли с нами до конца.

Ни разу в Крестном ходу мне не спалось так сладко, как потерявши рюкзак. Незнакомые люди принесли мне столько теплых носок, свитеров и спальников, что я уснула на сене, у самого амвона, в храме без окон, как в теплой люльке...  Это в последнюю ночь, а в первую ночь мне пришлось среди ночи  уступить свой спальник женщине, которая отправилась в Крестный ход в одном ситцевом платье.

Две тысячи крестоходного люда, мы шли бодро и пели молитвы с верой, что эти молитвы освящают родные пути-дороги. Мы видели выдолбленные кощунниками на фреске Глаза Бога Саваофа; в церкви имения князей Барятинских - изумительной красоты фрески, наполовину счищенные колхозниками на известку для курей. Подошли к руинам древнего монастыря, куда Петр I заточил мятежную царевну Софью. Там в тридцатые годы алтарь выложили могильными плитами и устроили танцплощадку. Отслужили большой молебен возле руин.

Люди верили, что истертыми ногами заметают следы русской революции. А когда “Отче наш” одновременно поют две тысячи человек - это не просто слова. В этом сила!

Перед нами было русское небо, березки, в полях нам подпевали жаворонки...

~

Здесь совсем иное. Не наше небо, не наши птицы, чужие берега.

Нас двое на дороге, за нами никого, никого впереди. Святая икона здесь проехала вчера.

В России ее несли бы на руках, за ней шли бы десятки тысяч людей. А здесь участников Крестного хода не сотни и не тысячи.

Их всего четверо: священник и трое молодых людей, правнуков белых эмигрантов. Один из них назвал поездку с иконой «духовным шоком». Они три месяца в пути, едут от церкви к церкви, в одной служат молебен, в другой обедню. Посещают больницы, заходят в дома к тяжело больным. Несколько тысяч километров, восемьдесят церквей. Святая икона, в красиво расшитом чехле из голубого бархата, едет на груди у священника.

Мы едем вслед. Читаем вслух подробный эмигрантский рассказ:

«В 13-м столетии, в страшную годину татарского погрома, когда вся почти Русь лежала в развалинах, Курская область не избежала общей участи русских городов: вся она пришла в полное запустение, и ее главный город Курск, разоренный полчищами Батыя, превратился в дикое, пустынное место, заросшее дремучим лесом и населенное дикими зверями. Жители уцелевшего от погрома города Рыльска часто ходили сюда на охоту для ловли зверей. Один из охотников зашел однажды на берега реки Тускари, недалеко от разоренного Курска. Высматривая здесь добычу, случайно заметил он лежавшую на земле при корне дерева икону, обращенную ликом вниз к земле... При этом явлении иконы совершилось и первое чудо от нее. Едва только охотник-зверолов поднял святую икону от земли, как тотчас из того места, на котором она лежала, с силою забил чистый и многоводный источник. Это было 8 (21) сентября 1295 года...» (11)

Узнаем о монголах и поляках; древних князьях, воинах и святых, через жизнь которых таинственно и ярко прошла святая икона. Цари молились перед ней, чествовали Божию Матерь через драгоценное украшение Ее чудесного образа. Святыня указывала им путь.

За нею идет шесть веков истории и славы еще до того, как она впереди Белой Армии, с русским рассеянием, ушла в изгнание.

Этот путь для меня — как бы продолжение Иринарховского крестного хода под Ростовом Великим. Впереди шли игумен с монахами. Они несли тяжелый образ преподобного Иринарха-затворника, который медным крестом осенил Минина и Пожарского — благословил освободить Москву. Мы вышли с той самой дорожки, на которой герои приняли благословение.

С иконой, к которой теперь спешим, Минин и князь Пожарский встретились в Кремле, освободив ее из польского плена. Взятая Лжедмитрием в Курске, в стане самозванца она прибыла в Москву. В критический момент истории святая икона оказалась в эпицентре событий и оставалась в Москве в царских палатах все девять лет до окончания Смутного времени.

«Не было тогда никого милее народу русскому, как род Романовых, - пишет историк Костомаров. - Уж издавна он был в любви народной. Была добрая память о первой супруге Ивана Васильевича, Анастасии, которую народ за ее добродетели почитал чуть ли не святою. Помнили и не забыли ее доброго брата Никиту Романовича и соболезновали о его детях, которых Борис Годунов перемучил и перетомил. Уважали Митрополита Филарета, бывшего боярина Федора Никитича, который находился в плену в Польше и казался русским истинным мучеником за правое дело».(7)

Вскоре после коронации икону торжественно проводили в Курск. Царь Михаил Федорович велел построить для нее собор. Огромный собор ради маленькой иконы – Знаменский. Царь установил с нею ежегодный крестный ход. Три века он шел – очень живой, многолюдный. Самый многолюдный Крестный ход Российской Империи.

А когда через триста лет икона ушла из России и стала ходить чужими дорогами, перед нею в Брюсселе отпели, а в Нью-Йорке прославили последнего царя...

К одному из ее разошедшихся по всему свету списков, прикреплен золотой медальон с кусочком ваты. Он находится в Иоанно-Предтеческой церкви в городе Вашингтоне. Мгла веков покрыла икону густой тенью. Известный иконописец архимандрит Киприян, ушедший юным кадетом из России, на свой страх и риск отер святыню восстановительным раствором. Икона засияла, а на ватке остался налет семи веков, пыль истории...

Икона-легенда, историческая реликвия, древняя святыня - Курская Коренная икона Божией Матери «Знамение» освещает нелегкий, часто скорбный путь русских вне России.

~

Не видели эти дороги ни царей, ни крестных ходов. У них своя история и свой дух.

Флорида очень живописна.

Мы присоединились к Крестному ходу там, где высадился Колумб и спрятаны пиратские клады. Там, над кишащими аллигаторами озерцами, вьют гнезда белые цапли. Тянется океанский берег, за которым зорко следит прибрежный патруль пеликаньих стай. В тени вечно зеленых апельсиновых плантаций, к океанской свежести воздуха примешивается тонкий аромат цветущего цитруса и выглядывают из-за фермерских домов томные павлины.

Ряды и ряды апельсиновых деревьев, как солдаты грозной цитрусовой армии, стоят наготове, густо увешанные спелыми оранжевыми бомбами, на вкус медовыми. Рядом шуршат на ветру высокие мандариновые деревья – генералы. Взбираешься за лучшими мандаринами до самой верхушки, качаясь, подобно ленивцу, на тонкой ветке. В соседнем дворе видишь павлина с душой морехода. У хозяйской моторной лодки он распушает переливчатый хвост. А лодка в ответ молчит и невежливо пахнет соляркой.

Флорида разнообразна. Тут неподалеку проходят известные автомобильные гонки, стоит в воздухе рев скоростных машин. Это нарезают круги будущие чемпионы.

Раз в год слетаются на фестиваль группы мотоциклистов-байкеров и заполоняют дороги. Гудя как эскадрильи бомбардировщиков, с повязками на лбу, байкеры излучают непоколебимое чувство собственного достоинства. Именно здесь, в консервативном штате Флорида, а не среди небоскребов Нью-Йорка, Чикаго или Лос-Анжелеса, - настоящая Америка, “американа”.

На флоридском базаре отдыхает по пятницам старый морской волк. Он продает рыбу. Когда мы, два обителя суши, робко подходим к его увенчанной выцветшей морской фуражкой персоне, он смотрит мимо нас и немножко вверх. Все, что не качается в такт его мыслям о море, как бы не существует. За ним висит плакат; он его сам написал. “Сладкий вкус американской креветки надолго останется у вас во рту после того, как горький вкус иностранной креветки исчезнет”.

Случилось, что у меня не хватало денег. Он мне дал полкило хорошего шримпа бесплатно и сказал: “Поверь старому человеку. Деньги в жизни — это не самое главное”. Он всю жизнь боролся с океаном. И в глазах у него — непоколебимое спокойствие.

Флорида бывает и опасна. Среди ночи вдруг услышишь в зарослях около канала шорох, отчаянный крик лисы и стальное хрюканье голодного аллигатора... При утреннем беге отскочишь от обочины, вдруг заметив свернувшуюся клубком нежно-розовую змею... Бросишься стремглав к берегу, когда вдруг покажется из океанской волны и сядет в пяти метрах от тебя на мель бычья акула...

Пальмы смотрят исподлобья на высокие сосны. А тонкие сосны снисходительно взирают на своих разлаписных товарок и мечтают о снегах и северном раздолье.

Святая икона едет по Флориде от храма к храму.

В Орландо, неподалеку от “мира сказки” Disney Land с огромными Мики-Маусами и живыми касатками, русский храм в честь св.Оптинских старцев расположился в комнате чьего-то дома. А в американском городе Санкт-Петербурге, основанном в XIX веке русским гвардейским офицером Петром Дементьевым - настоящий храм в честь св.Андрея Стратилата.

Мы поехали за иконой неожиданно для самих себя. От городка к городку, мы следуем за нею все дальше на юг.

~

В конечной точке своего путешествия мы узнаем, что острова зовут “Ракушечной  Республикой”. И какая-нибудь разлапистая старушка-раковина, которую достанут со дна океана, прошуметь может очень о многом.

Florida Keys окружены сотнями потопленных кораблей. Несколько столетий назад здесь пряталось большое пиратское гнездо. Испанские галеоны, груженные золотыми слитками, недавно еще украшавшими индейские города, крались по горизонту, пытались незаметно пройти опасные воды. Многие из них обильно поросли ракушками на морском дне. Пиратское гнездо гудело, как растревоженный улей. Эти острова слыли как бы пиратской провинцией. А негласной столицей пиратов был похожий на  черепаху остров Тортуга, недалеко от Кубы.

Всплывают в памяти имена пиратов, эпизоды из зачитанных в детстве до дыр “Острова сокровищ”, “Хроники капитана Блада”, “Одиссеи капитана Блада”. Флорида открывается нам еще одной гранью. С живым интересом мы смотрим по сторонам...

Чем дальше вглубь островов, тем свободней дышится, все больше птиц. Стая пеликанов летит и зорко смотрит в волну. Вдруг вожак стремглав рушится в воду, взбивает вокруг себя пену, и с рыбой медленно отрывается от волны и взмывает в воздух. На мели собрались чайки, наперебой кричат.

С обеих сторон пальмовые кущи и забавные островки-малютки, на них выросло по предприимчивой пальме, а может, по пальме-альтруисту, потому что на них могут отдыхать птицы. Все выше подымается солнце, растопляет туман.

Островной воздух не поддается сравнению. Мало сказать, что он свежий, морской. Близко к тропикам он лишен соленой суровости. Он очень легкий, теплый, пьянящий кислородом. Мы наслаждаемся воздухом и ищем для него подходящее слово...

-       Бальзамический воздух!

Вдоль дороги колышутся кокосовые пальмы. Незрелые кокосы букетами гроздятся наверху под развесистыми лапами. Теплынь.

~

А в России теперь февральские морозы, снегири в лесах с снежку купаются, через неделю Масленица. Не будь революции, быть бы иконе сейчас в Курске. Продолжались бы с нею крестные ходы за века проторенными дорогами. А тут – кокосы, пеликаны...

Крестный ход, пришедший теперь и в Ракушечную республику, ходит чужими дорогами уже девяносто лет. Прямое следствие русской революции и далекий ее отголосок, он как бы вышел из известной картины Ильи Репина.

...Однажды художнику пришло озарение, и он взялся за новую картину. Вдохновенно  искал типы, делал эскизы, ни с кем не делился задуманным.             В 1882 году, ровно за 35 лет до “великой октябрьской”, “Крестный ход в Курской губернии” был закончен. Картину, над которой Репин работал три года, невзлюбили, признали реакционной, запретили к репродукции.

Ее сюжет самый обычный: идет Крестный ход. Обливаясь потом, толстые купцы несут тяжелый, облепленный цветами, киот. За ними важная, чванливая помещица с иконой в руках. Огромная толпа, все русский народ. Тянутся крестьяне, калеки, дамы, военные. Полицейский наводит порядок, свирепо замахнулся на кого-то нагайкой.

Вместо благоговейной радости, которую чувствуешь в крестном ходу, смятение, неспокойствие. Там нет русского “всем миром”, нет единения.  Каждый идет как бы сам по себе и заботится о своем месте в жизни, под этим палящим солнцем.

Шагают мимо вырубленного ими самими леса, изнывая от жары. На пригорке, где шумела вековая дубрава, жалкие обрубки. Это реальность пореформенной России. Крестьяне оставались в крепостной зависимости два года после реформы, и помещики поспешили вырубить на продажу свои леса. Древесина лежала и гнила, а Россия стала выглядеть как сирота. Об этом писали в журналах 1880-х годов.

Я часто бываю в Третьяковской галерее, люблю подолгу рассматривать картины. “Крестный ход” всегда обходила стороной. Эта картина какая-то утрированная, неправдоподобная, точно Репин не любил Россию, что так выпятил ее язвы. В ней нет общего молитвеннего духа, нет благоговения, она совершенно не передает атмосферу настоящего крестного хода.

Репин с детства ходил с матерью на богомолья и впитал их дух. Как большой художник, он обладал особой проницательностью, которая позволяла ему видеть суть и будущее происходящих процессов.

Картина “Крестный ход” -  пророческая картина, как и “Бесы” Достоевского. Под видом людей шагают язвы, ползут страхи, извиваются страсти, смердят грехи. Эта гротескная толпа рисует разложение народа, духовный упадок России. Репин откровенно обнажил то, о чем принято молчать.

Примерно пятнадцатью годами раньше, Святитель Игнатий Брянчанинов сказал о духе своего времени: “Дух времени таков и отступление от Православно-христианской веры начало распространяться в таком сильном размере, безнравственность так всеобща и так укоренилась, что возвращение к христианству представляется невозможным... Христианство соделывается невидимым для нас, удаляется от нас, когда мы покушаемся убить его распутною жизнью, принятием разных лжеучений, когда мы покушаемся смесить христианство со служением миру...» (8)

~

Курскую Коренную икону, обретенную при корне старого дуба, несут мимо вырубленной  дубравы. Насиженные дубы — быть может, ровесники того самого дуба — уничтожены бессмысленно, уродливо и жалко. Вместо вековой дубравы, дававшей тень и прохладу, жмутся к земле хмурые пни.

Вырубили родную древность, обильно рождавшую духовный плод.

Эти безотрадные пни – ростки грядущей беды. Но участники Крестного хода не придают этому никакого значения. Им казалось, это вечно, незыблемо и никуда не уйдет. Понимание, что разрушение отеческой веры разрушит весь склад жизни, вековые устои, размоет и сам смысл жизни, к ним придет потом.

Как сейчас слышу скрипучий голос незабвенного для меня, покойного князя Алексея Николаевича Оболенского. Предводитель большого рода Оболенских, ровесник Гражданской войны, он очень любил Россию, обильно помогал русским сиротам, но был исполнен желчью к ее недавнему прошлому и настоящему.

-       Ты помнишь “У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том..”? - спросил он как-то.

Я кивнула и начала читать наизусть. Оболенский отрицательно покачал головой и по-старчески ухмыльнулся.

-        Не так, - проскрипел низким басом. И с желчной горечью проговорил: “У Лукоморья дуб срубили... златую цепь в ломбард снесли... а русский дух прогнали вон... Так переделала белая эмиграция”.

Оболенский был высокопоставленный чиновник в Госдепе США. Человек широкой культуры, он знал девять языков, но любил иногда ввернуть крепкое словцо.

В своей грубой косности стих элементарно точен. Древо русской государственности подрубили они сами. Золотую цепь родовой памяти в ломбард снесли еще за полвека до большевиков.

О дворянском нигилизме в отношении родовых вещей пишет барон Николай Егорович Врангель.* Это сын видного сановника и отец двух известных сыновей — белого генерала Петра Врангеля и искусствоведа Николая Врангеля.

Мало ценили свое родное, безжалостно расставались с дедовской стариной. Уничтожавшим и распродававшим русские ценности большевикам было с кого взять пример.

Два века самобичевались, называли своих русских то медведями, то свиньями, и старались стоять ближе к «просвещенным» народам. Сами в себе развили комплекс неполноценности перед западом.

Не разобрались между истинным просвещением и западным «ухищрением». Эпоха просвещения** на самом деле стала началом апостасии. Подмена понятий продолжается и сейчас. К примеру, либералов, отступников и бунтарей представляют более прогрессивными и благородными, нежели патриотически здоровых и полезных государству консерваторов.

Что тяга к «просвещению» наделает в России много беды, предупреждал еще историк XVIII века князь Щербатов.* * * Показателен пример графов Чернышевых.

Дед-граф блистал отменным умом, дружил с Вольтером и открыл Российскую Академию Наук. Он был масон. И сын его, богатый вельможа и известный чудак александровского времени, был масон. У внука и внучек-графинь вместо образов в детских висели портреты Вольтера. И вот молодая поросль, юный граф Захар Чернышев и его родная сестра Александрина, жена создателя русской конституции Никиты Муравьева -  на декабристской каторге в Сибири. Окутанные дымкой жертвы, их имена станут символами грядущей революции. Их назовут «искрой», их именами и пылкими устремлениями будут оправдываться чрезвычайки, лагеря, большевистские теории и дела. По странной закономерности, теперь портреты декабристов повесят в алтаре* * * * вместо икон, и станут в советское время учить нас, детей, чуть не молиться на них. Где теперь их потомки, графов Чернышевых, Муравьевых?..

Не ценили свое высокое. К родной вере относились свысока. В среде фамильной знати бытовал обычай во время Пасхальной Заутрени устраивать прием. Славить Христа считалось уделом  простонародья. У части белой эмиграции – потомков русской знати – этот обычай живет и поныне...

Крестный Ход — святой ход. Как почка весной, в нем душа набухает для новой жизни. Живыми соками наполняется, новыми силами — и не знаешь, откуда они. Всю жизнь передумаешь, пока пять дней идешь. Натираешь мозоли на ногах, а душевные мозоли исцеляются. В Крестном ходу душа трепещет, ибо чувствует, что впереди нас идущих идет Сам Господь.

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде Царь Небесный

Исходил, благословляя... (12)

Эти стихи в крестном ходу воплощаются в реальность. Исходил в самом прямом смысле — ногами перехожих странников, кто с образками протоптал дороги с севера до юга, кто пешком год нес Благодатный Огонь со Святой Земли в свою рязанскую деревню. И доносил!

Репинский же «Крестный ход», хотя внешне и имеет все атрибуты крестного хода, по сути им не является. Это предвестник общественных шатаний и мятежей.

Они идут точно к какому-то краю, к обрыву. Посеяли разрушение и идут жать плоды. Из выкорчеванной России идут в революцию.

~

Но мне видится, что в картине скрыто предстоящее возрождение.

Они идут к страданию для перерождения. Одни погибнут. Однако кровь не прольется безславно. Она даст России новый духовный плод — множество новомучеников.

Других ждут «американские горки» беженской судьбы. У самого обрыва часть из них сядет на корабли и навсегда лишится родины.

Для многих изгнание станет спасением от безверия, точно также, как у сосланных в Сибирь декабристов угасли их утопические заблуждения и укрепилась вера во Христа. Бывший масон, выбранный декабристами “диктатором восстания”, князь Сергей Трубецкой, вернулся через тридцать лет каторги “добродушным и кротким, молчаливым и глубоко смиренным”. Он умер перед Священным  Писанием, на полях которого написал: «Как же я благословляю десницу Божию… показавшую мне, в чем заключается истинное достоинство человека и цель человеческой жизни…» (10)

Возможно, это случайность. Но икона на картине – не в руках священника, не в руках монахини. Икону несет помещица. Третьяков, покупая картину для своей картинной галереи, был недоволен, просил Репина вместо помещицы написать молодую девушку с иконой. Репин уклонился.

Даже большевики стращали детей “белобандитами” с помещичьим лицом. Я помню еще в детстве, в пионерских газетах красовались комиксы: толстый помещик, чванливая помещица, с крючковатым носом царский генерал. От детей белых эмигрантов, стариков, я узнала совсем другие истории. Например, как крупная в прошлом помещица, жена капитана первого ранга, полная, сама больная, ухаживала в Нью-Йорке за умирающим от рака простым матросом. Но факт остается фактом: у эмиграции “помещичье лицо”.

Помещица у Репина – образ будущей русской эмиграции. Всем своим видом она выпячивает пороки своего сословия. Но, несмотря на это, она крепко держит икону. И не какую-нибудь другую, а именно Курскую Коренную.

Курская Коренная икона сопутствовала отступавшей Белой армии, поднимала ее дух.
С ними и уплыла.

Уплывали против сердца. Как митрополит Антоний Храповицкий, будуший глава будущей Православной Церкви Заграницей. Он не собирался покидать Россию. На уходящем корабле служил напутственный молебен. Корабль неожиданно отплыл...

Страхом пытки и смерти они были буквально выжаты за пределы страны. Теперь все, что не ценили в России и, следовательно, потеряли, станет во главу угла на чужбине.

Окажется с западом и мера разная. Русская душа и ближнему, и дальнему мерит ведром, а западная - где уж! - стопочкой отмерит. «Вежливости много, - в Париже писал Иван Шмелев, - а родной души нет». А главное, грозная реальность беззащитной беженской доли охладит пыл  преклонения перед западным «просвещением», обратит их взор на глубокую и складную разумность старой русской жизни.

Вместо ассимиляции родится совершенно невиданное в мировой истории явление — русская эмиграция. Она сыграет большую роль в развитии чужих стран, но и во втором поколении эмиграция останется русской, и будет держаться своего угла и своих людей.

А «русским углом» была церковь. Сами старики эмигранты говорят, что без церкви не было бы Зарубежной России. Чтобы не потерять себя в жестком чужом мире, они должны держаться своего русского корня.

Обретенная при корне дуба Курская Коренная икона — из глубинки России, из ее березовой глуши -  осенит высшим смыслом бытия разбросанных по чужбине русских людей. Древняя святыня буквально станет корнем объединения и духовным знаменем Зарубежной Руси.

~

О предстоящем «русском исходе» и его смысле сказали двое русских святых. Судьба обоих связана с Курской Коренной иконой.

...В городе Курске маленький мальчик упал с колокольни. Каким-то чудом он остался жив, но тяжело и безнадежно заболел. Курская Коренная икона шла Крестным ходом, вдруг полил дождь. Крестный ход повернул и пошел через двор, где жил больной малыш. Купеческая вдова вынесла сына к иконе. И он исцелился. Мальчик вырос и стяжал славу Божьего Угодника.

Это он, преподобный Серафим Саровский, написал письмо “царю, который будет его прославлять”. Таинственное письмо было передано Николаю II в дни прославления преподобного Серафима в 1903 году. Из него, по словам одного из родственников царя, Государь узнал о том, что ждет Россию. И будто бы было написано, что множество русских будет рассеяно по миру, чтобы посеять семя православной веры.

В западный мир, который надмился своим знанием, усомнился в существовании Бога, из России ушли люди образованные, ученые, воспитанные - ”золотой фонд “ царской России. Правда, они скорее были похожи не на миссионеров, которые знали, зачем идут в чужие земли, а на растерянных иудеев: «За наши грехи Бог лишил нас нашего Отечества».

Максимилиан Волошин написал 23 ноября 1917 года:

С Россией кончено… На последях
Её мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль…(2)

Но они жили надеждой на возвращение. Один из немногих реалистов в конце тридцатых годов написал статью “Разберите чемоданы”. На него обрушился шквал негодования. Большинство эмиграции не хотело смириться с реальностью.

Конец Второй Мировой войны погасил надежду большинства. Малая часть старой эмиграции  - их называли “советскими патриотами” -  поддалась на уверения большевиков и вернулась. Наивность иных из них привела в лагеря, для остальных жизнь в подсоветской******  России превратилась в сущий ад.

Русской беженской массе, вместо того, чтобы ехать на вожделенный восток, пришлось бежать дальше и дальше на запад.

За четверть века после революции взрослых русских беженцев стало больше: выросли дети. Как мне сказал один из этих детей, “мы были целое государство – Русь Зарубежная. И чужих языков мы не боялись, потому что на своем стояли твердо”.

На отпевании его, 100-летнего профессора Левицкого, настоятель Вашингтонского Иоанно-Предтеченского собора сказал: “Хороним последнего джентельмена старой школы”. А сороковины  пришлись на самый день его 100-летия.

Отец его, митавский гусарский офицер, был убит большевиками на вокзале в Курске в 1918 году. И пошла молодая вдова с двумя детьми по миру. За долгую жизнь полмира прошли, прибиваясь то тут, то там, от Курска до Вашингтона. В Германии через четверть века встретились с родной Курской святыней. И вслед ей поплыли на кораблях в Америку.

Прошла Вторая Мировая война. Русь Зарубежная перемещалась. Из Европы, Китая, Персии - в Австралию, США, Южную Америку.

С русскими Православие шло по миру, хотя сами они о своей миссии не догадывались. Миссия стала понятна в ретроспективе. Бежали от революции, обустраивались в чужих странах, прививали детям русскость, и без церкви это оказалось невозможно. Итогом стремления русских остаться русскими стали православные церкви по всему свету.

О том, что это “великое перемещение” является “русской миссией”, сказал Святитель Иоанн Шанхайский чудотворец. Из беженской семьи, сын предводителя изюмского дворянства, кадет Полтавско-Петровского кадетского корпуса, выпускник юридического факультета Харьковского Императорского Университета. Человек широко образованный, он с детства избрал путь бескорыстной помощи людям.

В беженской, скитальческой жизни он воплотил образ древнего русского подвижника, переложенный на реалии западного мира. Для людей запада он явился как бы живой иконой русской веры. Сердечный голос его молитвы имел прямой доступ к Богу. Он чудотворил в реальном времени. По значению своему для эмиграции он поднялся до таких столпов веры, как Серафим Саровский и Иоанн Кронштадский.

Монашеская судьба повела его в Китай, на Филиппины, в Европу, в Америку. Началась она в Югославии, рядом с образом Курской Коренной Божией Матери. Святитель Иоанн прошел в жизни многими дорогами, а умер в молитве перед Курской Коренной иконой в американском городе Сиэттл. Он был с нею в пути.

«Бог попустил русскую революцию, - говорил Святитель Иоанн Шанхайский, - дабы Русская церковь очистилась и дабы Православная вера распространилась по всему свету. Наказывая, Господь одновременно и указывает русскому народу путь к спасению, сделав его проповедником Православия по всей вселенной. Русское рассеяние ознакомило с Православием все концы мира, ибо русская беженская масса в значительной части бессознательно является проповедницей Православия».

~

Проезжаем остров Марафон. Остановились.

Пять-шесть пеликанов встречают утро на пришвартовавшейся яхте. Громадные, человеку по грудь. Мы, две группы существ, многозначительно переглядываемся. Они чувствуют себя вольно на этой яхте, на них никто не охотится, их никто не гоняет и не убивает забавы ради.

Вот мы проехали черепаховый госпиталь. У дверей стоит скорая помощь для больших черепах, их спасают и лечат со всей серьезностью, как детей. Люди здесь действительно относятся к животным, как к меньшим братьям. У дороги ходят по травке цапли, черные утки и петухи, машины уважительно уступают им дорогу. Западное чувство уважения к личности проявляется и к ним. Это не выпячивают, это органично и просто вписывается в здешнюю жизнь.

Они бережно хранят любую мелочь, связанную с их историей. Один из множественных тому примеров – дом-музей писателя Хемингуэя, в котором мы были на другой день. У американцев есть сильные черты, которым бы у них надо поучиться.

Вечером мы остановились в мотеле и я разговорилась с хозяйкой, американкой лет шестидесяти пяти. В углу у нее висит икона ее бабушки – Христос перед Распятием. Моя всегдашняя жалоба на американцев, что они сами по себе и сами для себя, тут примера не встретила. Она рассказала, что сидит с соседским малышом, которым некому заниматься; что картошку и овощи на всю зиму привозит от брата из другого штата, и это пример того, как в семье они всем друг с другом делятся; что с внуками она нянчится также, как русские бабушки. Она рассказала, что это и был раньше образ жизни для многих американских семей, но это теперь вышло из обыкновения.

В книге об американском святом о.Серафиме Роузе я прочитала, что многие американцы по своей сути праведники, кристально честные люди. Живя здесь, убеждаешься, что это действительно так. Особенно встречаясь с такими вот людьми в американской глуши.

Так зачем приносить им идею о нашей Церкви?

Но, наверное, не так все просто. Все это на поверхности, душевное, земное. Главное то, что лежит в глубине и затрагивает смысл жизни.

Вот что думал о главном один из них - американец, бывший протестант, православный святой о.Серафим Роуз: «Нет большего сродства и близости, чем у Бога с душой и у души с Богом, — писал святой Макарий Великий. — Когда душа лишена Бога, она принимается искать. Она не находит его в католичестве, потому что католичество — это провинциальный извод подлинного христианства, засорённый человеческими домыслами. Не встретит она Бога и в протестантстве, потому что для протестантов Бог — это что-то чрезвычайно личное, сокрытое в глубине души, да в такой глубине, что уж и непонятно, есть ли Бог для протестантов. И не будет встречи в так называемых восточных религиях, потому что в некоторых из них Бога просто-напросто нет, в других на место Бога встают кумиры, а в иных Бог как будто бы есть, но о нём ничего неизвестно. Но вот — православие. Религия, которая покоряет многих, вначале лишь величавой, неземной красотой богослужебного обряда. «Не знаем, где мы были — на земле или на небе, где поют ангелы», — говорили святому князю Владимиру русские послы, побывавшие на богослужениях в Константинополе. Душа, уже почти отчаявшаяся найти Бога, вдруг встречает Его: неожиданно, непредсказуемо и подлинно. У неё начинается совсем другая жизнь, прежде как будто неизвестная ей, всегда желанная и радостно узнаваемая. Это и есть православие — подлинное христианство, свободное от человеческих помыслов».

Сам этот человек примкнул к одной из бедных, устроенных русскими, церквей; принял монашество, много лет подвижничал и прошел весь путь – до святости.

Подлинное христианство появилось на американской земле как дар далеким потомкам некогда православных христиан, которые откололись и отошли от чистоты веры. Проплутав много веков в отрыве от истинной веры, они вновь получили ее дар.

В 1054 году произошло переломное событие мировой истории. Увлеченный земной властью, римский епископ отпал от Христианской Церкви и увлек за собой всех западных христиан. Заблуждение, в которое он их увлек, получило название католичества. Синтез духовной и земной власти, католичество стало началом духовных болезней христиан. Оно породило протестантство, которое, в свой черед, породило современную политическую и экономическую систему.

Поскольку все человечество, все страны, народы в той или иной степени взаимосвязаны, это повлияло и на Россию. Быстро развивающийся материальный запад, а конкретно его протестантская часть, не оставили Петру I никакого выбора, как поставить Россию на путь материального развития. Это предотвратило покорение России. Но русский народ не выдержал наступившей двойственности сознания – разлома между духом православного востока и материей капиталистического запада. В результате этого и произошла русская трагедия, которая и привела к русскому рассеянию. В частности, и для того, чтобы, спасти запад от самого себя.

Неискаженное Евангелие и истинная традиция христианская пришли во все страны благодаря православным беженцам. К русским обстоятельствами судьбы примкнули греки,  множество которых были вынуждены покинуть Грецию в середине XX века. Как и русские, по всему миру они возвели и возводят множество церквей. В Гватемале и Гане, в Новой Зеландии и Японии, в Индонезии и Швейцарии...

Ищущие истину, многие приходят к Православию. Не только русскому. К греческому, антиохийскому. Каждый выбирает себе церковь по сердцу.

Взгляд из будущего восхищает красота и премудрость Божественного Промысла. Трагический исход русских и греков из своего Отечества открыл красоту православного христианства для народов, прежде лишенных его. Скорби, о которых не знают люди нашего века, привели к невиданному прежде соработничеству православных народов. Это было воистину общее дело - православное рассеяние.

~

Мы едем по островам уже два часа, взошло солнце, вода заиграла нежными красками, от серебра на мелях до лазури на глубине. Мчимся по бесконечному мосту над океаном. Как живые, воскресают в памяти фантастические повести Грина. Они кажутся здешней реальностью.

Растомленная морская птица сидит на мосту, расправив крылья, выставив брюшко, подняв головку к солнцу. Спешить ей некуда. Она вся во внимании к самой себе.

Из тумана вдруг выползает старый, ржавый, заброшенный мост. Он как бы перетекает из сказки в реальность. «Что-то музыкальное в этих видах, правда? Ноктюрновое...» «А ты знаешь, что по-английски “key” не только ключ, но и клавиши? Florida Keys - “флоридские клавиши”.

Key West – легкий на помине городок, последний остров архипелага Florida Keys.

Здесь сердце не заковано в вечном стрессе, хотя есть даже международный аэропорт. Люди прогуливаются расслабленно от рассвета до заката. Множественные ресторанчики. На пирсах равно с людьми прохаживаются крупные пеликаны. Самолеты, уверенно гудя, подбоченившись, скрываются в облаках.

Все вокруг – от пирсов до старых домов и до бликов на воде – дает ощущение тропической мягкости и умиротворенности. Здесь можно взлететь над водой на парашюте, рассечь волну ревом водного мотоцикла или проплыть на каяке над прозрачной водой. В поисках гостиницы мы колесим по городку.

Нашли. Входим. Горстка русских. Для них, инициативой священника из Майами, комната для приемов в местной гостинице становится один раз в месяц церковью святой Нины.

Голые стены. На окнах белые жалюзи. Казенная неуютная атмосфера. Ничего внешнего, что в церквах, особенно старинных, настраивает на молитвенный лад.

Антиминс и священные сосуды на раскладном столе, покрытом белой скатертью.

Я читала и слышала о церквах, подобных церкви святой Нины, но сама я в такой церкви впервые. Когда старые эмигранты рассказывают о церквах, которые они посещали в детстве, в молодости, вместе с бежавшими от революции родителями, это как раз что-то подобное. Церковь могла быть в гараже, в кегельбане, в комнате общежития.

Ирония судьбы в том, что церкви в гаражах устраивали часто те, которые в дореволюционной России приходили в вековые, намоленные, величественные столичные храмы, чтобы только послушать известных баритонов и теноров. Вера в России была в упадке, и церкви порой привлекали в свои храмы участием в хоре именитых певцов.

На родине были захожане, а на чужбине стали деятельные невыхожане. И не чурались простоты своих церквей, отдавали на них заработанные черным трудом беженские гроши. С потерей России, они остро почувствовали, что России без церкви нет и не может быть. Чтобы их дети остались русскими, они должны устраивать церкви.

Дети белой эмиграции уже старались возвести настоящий храм над своей беженской церковью. Двадцать-тридцать-пятьдесят лет порой уходило на устроение церквей такими, какими они стали сейчас. Кто знает, может быть, у церкви святой Нины такое же будущее.

~

Посреди комнаты аналой, на нем Курская Коренная икона. От нее идет благоухание намоленной веками святыни.

Она была разрублена татарами и чудесно срослась. Она несколько раз чудесно возвращалась в лес на место своего обретения. Она непостижимо осталась невредимой при взрыве подложенной под нее террористами бомбы.*******

Тогда от сильного взрыва пострадал собор, но иконы не коснулся ни один осколок. И вот прошло после того пятьдесят лет, четыре года как закончилась Вторая Мировая война. К многовековой славе иконы прибавилось и то, что она спасала русских эмигрантов от бомбежек в Югославии.

В Германии она встретилась с одним из террористов, подложивших под нее бомбу.

К сопровождавшему икону епископу подошел старик. “Я был сообщником в покушении на взрыв этой иконы, - сказал он. - Был я мальчишкой, в Бога не верил. Вот и захотелось мне проверить: если Бог есть, то он не допустит гибели столь великой святыни. После взрыва я горячо уверовал в Бога и до сих пор горько раскаиваюсь в своем ужасном поступке”.

Старик со слезами поклонился святой иконе и вышел из храма.

Русские ки-вестяне украсили ее большими, нежными, похожими  на фиалки, цветами. Цветы, которыми ее украшают в каждой церкви - символ вечной весны, дух которой святая икона приносит с собой.

Люди стараются прижаться к ней, берут ее обеими руками за концы, гладят ее. Глаза теплеют, меняются. Души людей отзываются на живое присутствие Божества.

Молодые люди пришли. Расслабленные, вальяжные, в шлепках. Похоже, дети новых русских, получившие дорогое образование заграницей и теперь живущие в дорогом месте. Их русские лица приобрели выражение людей, воспитанных на западе и для запада. Как писал харбинский поэт Арсений Несмелов,

Потеряем мальчика родного

В иностранце двадцати трех лет...

Что толкнуло их прийти? Историческая реликвия? Но дело ли им до русской истории? Смутное понимание, что они все-таки русские?

Неумело ставит свечу. Лицо на миг преображается. Что-то в нем мелькает родное, наше. На миг он русский мальчик. И вдруг он – как все – берет икону за концы двумя руками, порывисто приникает к ней лбом.

Остались. Всю службу отстояли. К концу стояли собранные, и все подходили к иконе.

Через это прикосновение он, имеющий мало понятия о своих корнях, обученный в иностранном колледже совсем другим ценностям, на мгновение слился с тысячелетней историей России. И кто знает, что проснется от этого мига в его душе, и куда повернет его судьба.

Ведь икона – Знамение. Ее пути промыслительны.

От сопровождавшего икону священника мы узнали об одном таком пути.

...Крестный ход продолжался. Ехали к очередной церкви. Спина устала, затекли ноги. Свернули в ближайшую rest area (зону отдыха) – передохнуть, размяться. Едва батюшка вышел из машины, к нему бросился американец:  “Отец! Мне не нужно ваших денег! Мне нужны ваши молитвы!” У него умерла жена; умерли двое детей; он потерял работу; у него забрали дом. Он приехал на эту rest area, чтобы покончить с собой. Курская Коренная появилась там перед самым моментом его самоубийства. Священник открыл чехол, и задавленный несчастьями человек, протестант, взял православную икону, прижался к ней и зарыдал. Он поехал следом за нею, отстоял в церкви длинную службу, и потом рассказал батюшке свою историю.

Как луч света, бродя по темной степи, может выхватить иногда необычный пейзаж, так и икона в своих путях открывает порой верное сердце.

~

“Благословенно Царство...”

Два священника, человек двадцать людей. Началась Божественная Литургия.

Постепенно умиротворяются, приходят в гармонию чувства. Тревоги отступают. Пробуждается надежда. Сначала обычная земная надежда на лучшее. На разрешение проблем, земное счастье и благополучие.

Литургия идет. Она как сама жизнь, поступательно ведет человека от возраста к возрасту, от младенческой простоты до зрелой мудрости.

Сначала о земном: “Плодов земных... заступления Божией благодатью...” Пока живет, человек нуждается в устроении своих дел. Эти прошения повторяются, повторяются...

Прошение и о том, что кажется еще очень далеко, нереально, не с тобой. “Кончины христианской, непостыдной, мирной...” Зачем кончины? Неудобная, колючая мысль. Жизнь зовет жить. И все-таки душа призадумывается о конце. И внимает тогда глубже и трепетней Голосу Вечности – Божественной Литургии.

Душа еще на земле, она только ищет Бога. Ищет у Него заступления, помощи в жизни.

Начинается Херувимская. Вершина духовной поэзии, призывающая сейчас не думать о земном. Она зовет в горние миры, к славящим Бога херувимам и серафимам. Слова ее так красивы, мотив ее такой возвышенный, что душа погружается в пение и отступает все земное. Душа точно пришла туда, и мысль о конце уже не кажется страшной, ведь там  радость.

Надежда ширится, становится все сильней. Надежда не знает времени, как и вечность. С человеком она на земле, и с душой уходит за ее пределы.

Надежда овладевает душой все больше. Она уводит душу от земных предметов, сегодняшних тревог, туда, где свет и покой. Она говорит, что все это временное, что все пройдет, и все для того, чтобы твоя душа повзрослела, возмужала, стала стойкой в вере.

“Верую“ - гимн веры. Язык между человеком и вечностью - это вера. А вера около святой иконы много сильней, и ближе вечность. У святой иконы душа верит сильней. Чудотворная икона – она как дверь в горний мир.

“Отче наш“.  “...И остави на долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим...” Испытание совести.

Святая святых – встреча души с Богом.

В присутствии святой иконы Литургия особая. Живая икона приносит с собой совершенно особую атмосферу. Животворную, благостную.

Как описать обычными словами святость чудотворной иконы? Это созвучие чувств, которые можно передать разве сравнением.

Это то, что испытываешь паломником на Святой Земле. Радость, у которой – это ясно чувствуешь душой – нет конца. Ясно и сильно я ощутила ее, когда на Благовещенье очень рано пришла к еще закрытому храму Благовещения в Назарете; храм открыли, и я пошла к колодцу, где Деве явился Ангел. Греки дали цветы для украшения колодца.

Это глубокое умиротворение и совершенно особое чувство течения времени, которое я испытала на Соловках. Я тогда была в числе молодежи, добровольно работавшей в монастыре. Когда-то там было, кажется, 32 престола. Все были осквернены большевиками, и теперь постепенно их ремонтируют и освящают. Множество народу работало «во славу Божию» в храме Святителя Филиппа. Храму лет триста, в лагерные времена он стал лазаретом, под окнами находили человеческие кости.

За два дня до освящения, мне поручили вымыть окна в алтаре. Я начала рано, носила воду из озера. Когда я входила в алтарь с ведрами, отмывала стекла, ко мне приходило уверенное чувство тишины, глубокого душевного покоя и мира. В молодости этого не ищешь. Напротив, нравится бурление жизни. Но это было совсем не похожее ни на что, что в реальной жизни. Это покорило и запомнилось на всю жизнь.

Я все носила ведра, натирала стекла, и вдруг вспомнила: ведь, поди, полдень, на трапезу пора. Двое мужчин внесли Престол и стали его устанавливать. Я спросила их, сколько времени. “Девять вечера”, - сказал один. Я изумилась: “Как девять вечера! Сейчас полдень. Я начала часа три назад”. Он повернул ко мне бородатое лицо с лучистыми глазами и сказал: “Так здесь Царствие Божие. Здесь времени нет“. Когда он сказал, я поразилась тому, как исключительно верно незнакомый человек передал мои собственные чувства.

Через день церковь освятил Патриарх Алексий и подарил каждому из нас икону Святителя Филиппа. У одного паломника она сразу замироточила. Я уехала через два дня, так ее и не повидав. Уже в поезде в Кеми в плацкарт вошел молодой человек, занял место напротив меня и бережно поставил на столик икону. Это был тот самый паломник,  которого я тщетно искала на Соловках, и та самая мироточивая икона.

Еще это обновление, расцвет, которого ждешь, особенно в детстве, с приходом весны.

Набухают на деревьях клейкие почки... сходит снег, пробуждается природа.... приходит воодушевление... Пробуждается для новой жизни и поет твоя душа.

Какой бы груз ты не принес – тяготы, страхи, унылый дух, даже отчаяние – если пришел искренно, все оставишь тут. Я услышала недавно от священника американца слова “spiritual shower”  («духовный душ»). Унесешь мирное состояние духа, покой, радость. Свой душевный мир понесешь в неспокойную, мятущуюся, полную скорбей жизнь.

~

Просвещение прорубило русским “окно в Европу”. Прозрение прорубает русским окно назад в Россию. Окно это – Церковь.

«И вот мы, - продолжал батюшка, - маленькая горсточка православных людей, куда икона не поедет, в какой-либо приход, везде русские, везде свои, везде слышится наша речь. И когда вы находите какую-то общину, какой-то храм, ваше сердце радуется. Потому что на минуту вы соединяетесь с вашей родиной. А наша родина православная...”

Когда он говорил, одна женщина утирала глаза. Казалось бы, живет в райском месте, ухожена и хорошо одета... Среди наших людей, правдами и неправдами зацепившихся за Америку, бытует понятие “домашняя болезнь”.

Тоска по дому вдали от дома.

«Старожилы», уехавшие 10-15 лет назад, отмучавшиеся “домашней болезнью”, уверенно наставляют новичков. Мол, нужно съездить лет через пять и “от шока как рукой снимет”. У кого-то снимает. При этом что-то происходит с людьми. Мимикрирует ткань души: отрицание родины не проходит бесследно.

Другие никогда не выздоравливают. Но семья уже здесь, а следовательно, и жизнь здесь. Растут дети; их нужно любить, растить, выводить в жизнь; здесь работа, у кого-то карьера; дом, машина в долг. Атрибутика хорошей, сытой жизни. Корабль под названием “Я” прочно встал на якорь в чужой гавани.

Вот десять-пятнадцать лет пролетело. Время быстро идет.

У меня на глазах одна преуспевшая в Америке мать пыталась пробудить в сыне “чувство родины”.  В шесть лет она его привезла, а сейчас ему двадцать три. Хороший американский юноша. Спокойный, вежливый. “Мама, - говорит он ей. -  Когда я приезжаю на Киев, там все такое... красивое. Там красивые... church buildings... my grandparents are nice people... But when I come back home... здесь свои улицы, свои дома, свои люди... Мама, I love my home”.

Дети вырастают и убегают в американскую жизнь. Все краски жизни ужимаются до стен гостиной, в которой сидит стареющий обыватель. Выписывает чек банку. Это последний, тридцать лет он их писал; отмучился. Можно подойти и обнять камин. “Это теперь все мое...” Тоска зеленая!

А может ему хочется на Байкал. Махнуть с ветерком и костра дымком. Но его единственная близость к Байкалу – это русский магазин, где продают одноименный напиток.

И вроде бы живет хорошо, но в улыбке мелькает грусть. Летает на родину редко. Но он любит входить по трапу в самолет. Когда вжимает в кресло при взлете, он даже ощутит иногда влагу в глазах. Пересекая океан, думает о многом. Может даже прильнуть к иллюминатору, рассматривать, щурясь, квадратики земли под крылом: а где граница?

Один мой товарищ мне говорил: “Куда я приезжаю? Да никуда. Снимаю квартиру. Хожу к друзьям. Кто-то умер, кто-то спился, кого-то от бандита не отличишь”. Придет на могилу к матери, к отцу. Здесь вздыхает свободно. Здесь все знакомо, все как раньше. Память балует прошлой жизнью. Здесь можно расслабиться, успокоиться, побыть самим собой.

Только когда познакомился он со старым священником, у которого много духовных чад, как-то просветлел. Даже остепенился, обрел твердую почву. Душой он опять здесь в России. Все как бы встало на свои места.

Он приехал в Америку, когда ему было чуть за двадцать. Горячая голова. Чемпион страны по гребле. Ушел в информатику, потом в медицину, защитился. Профессионал, очень серьезный человек. В России знал ветер и волю. А на чужбине как потух. Сжался. Многие так.

Не сговариваясь, он и я приехали на Иринарховский Крестный ход. Он нес тяжелый образ преподобного Иринарха-затворника. В Крестном ходу он был мне ближе всех. Его звали Сашка-американец, хотя по своему твердому духу он, потомок гвардейских гусар, правнук офицера императорской яхты “Штандарт” -  глубоко русский человек.

Мы “приземлились” на западе. Мы уже какие-то другие. Повидали мир, познали в сравнении, что в чужих странах хорошо, что плохо. В сухом остатке – в гостях хорошо, а дома лучше.

На наших глазах уходили последние свидетели мира и духа Российской Империи. Они дали нам иное видение России.

На Россию мы смотрим родным взглядом. Но он другой.

Попрощались на развилке старой русской дороги. Его в Америке срочно ждали дела, а мы уходили дальше.

Он мне сказал, перефразируя известного писателя Эдуарда Тополя:

-  Ехали в чудесную страну Америку, из варварства в 23 век, а приехали в холодную страну, которая называется Эмиграцией. В которой каждый живет как на льдине. Иногда льдины сбиваются вместе, и получается Брайтон Бич. Но это все равно жизнь на льдине.

Подумал и от себя добавил:

- ...И где церковь становится отдушиной и окном назад в Россию, которой тоже практически больше нет. Но есть надежда на ее возрождение по Воле Божьей.

~

После службы батюшка призывал ки-вестян выделить в своем доме комнату, где бы устроить часовню. Церковь на чужбине – это спасение.

С комнатки, с подвала началась не одна русская церковь.

Первая беженская церковь была в Югославии. Ее главной святыней стала Курская Коренная икона. К ней приходил молиться югославский король Александр. При огромном стечении духовенства и людей, у алтаря похоронили генерала Врангеля.

В войну Курскую Коренную носили по домам. Были страшные бомбежки. Дома, которые она посещала, бомбы не касались. Или падали мимо, или падали и не взрывались. Об этом мне рассказывали очевидцы.

Тогда русские приносили свои беженские последние гроши, и первую церковь построили за 39 дней. Теперь другая реальность. На русских счетах в иностранных банках миллиарды долларов. Но церкви строить не спешат.

В США жила русская пара. Он раньше владел известным банком, начинал вместе с известными российскими олигархами. О них говорили, что они вывезли крупную сумму партийных денег. Так это или нет, но их преследовали больше десяти лет. Их пытались экстрадировать, они уже сидели в наручниках в самолете, но в последний момент юрист их выручил.

Жили они вольно, широко, были предметом зависти для многих. Внезапно она умерла. Сгорела в полтора месяца. Хрупкая женщина с рыжими волосами любила танцы. В гробу лежала девяностолетняя старуха. Я никогда не видела таких зловещих похорон. Это было что-то по Эдгару По. Он сжег ее и урну поставил в камин. На ее сороковинах объявил, что женится.

На поминках я была в их доме. Он показывал фотографии: они на дорогих яхтах, на островах, по всему миру. Роскошь, ей завидовали многие. Но теперь будто открылась завеса, и уже не завидовал никто. Только и думали о том, как поскорее покинуть этот дом. Он ответил на вопрос, как так случилось, что молодая женщина внезапно умерла: “Что непонятного. Мы бежали, бежали от всех, и думали, что мы умнее всех. Но смерть подошла и выстрелила в нее - в упор. Меланома: из зрачка метастазы в печень, бывает раз на пять тысяч. Рок”.

Однажды, еще при ее жизни, его спросили, скучает ли он по России, в которую не может въехать вот уже столько лет. “Скучаю? - ответил он с мертвящим взглядом, с нотой отвращения в голосе. - Я ненавижу ее. Как ненавижу и свою мать”.

Какие церкви могут строить эти люди?

Что общего между экс-банкиром и простым солдатом первой мировой, которого знала в лицо вся старая эмиграция в Нью-Йорке? Солдат работал на тяжелых строительных работах, но каждое воскресенье появлялся у церкви и распространял фотографии царских военных, царей, русских героев, напечатанные на свои деньги. Он старался ради России, чтобы старые не забывали, а молодые знали, какой была Россия, которую он беззаветно любил.

Разница в том и есть, что бедный трудяга-солдат мог построить церковь. А бывший банкир нет. Все больше убеждаешься в прописной истине — дело не в кошельке, а в духе.

На юге Флориды раскинулся вдоль побережья город Майами. После кубинской революции сюда выехала вся кубинская элита. Здесь часто слышится певучая испанская речь.

Православная церковь в Майами, из которой приезжает служить в Ки Вест священник американец отец Даниил, построили царские карлики. Те самые карлики, которые веками были шутами, с которыми устраивали жестокие игрища вроде ледяного дома в царствование Анны Иоанновны. И вот эти карлики калеки, которых собирали по деревням в большую труппу, уехали на гастроли в Америку. Грянула революция, и карлики остались. Гастролировали по Америке, постарели и осели в теплом Майами.

Когда отец Даниил, женатый на внучке белых эмигрантов, отец семерых детей, пришел молодым священником в этот храм, он увидел карлицу, читающую шестипсалмие. Проникся и остался на всю жизнь.

А он очень высокий. Среди карликов - настоящий “Гулливер в стране лилипутов”. Но лилипуты и вдохновили его стать миссионером. Он основал православную миссию на Таити, на Карибах и здесь, в Ки Весте.

В черной рясе, с длинной седой бородой, с акцентом говорящий по-русски, этот человек противостоит безмятежному духу острова. Все тут зовет в мир. А он говорит о бренности земного бытия. Он смотрит в суть. Он призывает: думайте о душе, сколько поколений обманули острова.

А все вокруг располагает к беззаботности. Острова манят жить сегодня, сейчас. Спеши жить! Лови момент! Жизнь коротка...

~

Шаг за порог — и просыпается жажда жить и наслаждаться.

Водные мотоциклы на полном ходу таранят океан. Поодаль режет ветер красочный парашют. Байдарки целой ватагой уходят в поход.

Один русский путешественник написал о Ки-Весте: «...Важно уловить настроение города, и в Ки Вест – оно нечто среднее между Нассау и Тирасполем. Как ни парадоксально такое звучит, но у меня сразу же возникли знакомые ощущения – безмятежность от патриархальности захолустья и мгновенный восторг от сверкающего шика богатого курорта. С первых минут пребывания в Ки Вест я словно погрузился в размеренно текущую жизнь провинции и одновременно уловил неповторимый ритм непрекращающегося праздника счастливого безделья...

Здесь всё буквально пропитано близостью океана и, куда ни повернуть, – непременно упрёшься или в Мексиканский залив, или окажешься на берегу, омываемым волнами Атлантики. Океан с тобой – неразрывная часть души и счастливый покой...

Удивительное дело – за всё время пребывания в Ки Вест, мне ни разу не пришлось столкнуться ни с раздражительностью, ни, тем более, с проявлением даже самой малой злобы. Столь подкупающе-доброжелательная аура, пропитывающая здесь буквально всё, выглядела просто непостижимой...” (1)

Объятые духом островного городка, счастливые, опьяненные коктейлем из солнца, океанского бриза и едва уловимого аромата тропических растений, мы вошли в дом-музей Эрнста Хемингуэя.

Здесь цитадель его таланта, один из очагов американской культуры. Тут все необычно. Дом и флигель утопают в тропическом саду. Пальмы-громадины разрослись в два-три этажа. Они обвиты лианами. Магнолию облепили кремовые цветы-кувшинки. Деревья, которых мы никогда не видали, красочные кустарники и кусты. Живая стена из бамбука.

Территорию дома патрулируют десятки кошек. Рядом с домом кошачье кладбище, где можно узнать, когда жила такая и такая мурка. Все эти кошки – потомки тех самых кошек, которых любил, кормил и гладил сам писатель. Чтобы кошки могли наслаждаться тропическими ночами, на улице устроены большие “спальные клетки”.

Главный дом – целая гасиенда в два этажа, “во вкусе умной старины”, как писал Пушкин. Все спокойно и выверено, удобно и для хозяев, и для гостей. Писатель создавал свои шедевры в двухэтажном флигеле.

По лестнице на второй этаж подымаемся в его кабинет. Там все скупо, сжато, четко. Рядом крошечная спаленка. Из окна – вид на большой домашний бассейн. Тропический дух места подчеркивают красочные керамические задумчивые слоны. Они охраняют покой ослепительно голубого водоема.

Кто бы мог подумать, что здесь, среди пальм и лиан, американский классик с увлечением читал о Бежине Луге, о “Малиновой воде”, о Хоре и Калиныче. Обладатель нобелевской премии по литературе, Хемингуэй считал себя учеником Тургенева.

Мысли большого автора сжаты в красную книжку “Как быть писателем”. На лавочке, между ослепительно голубым бассейном и погребом, мы узнали, что Хемингуэй был любителем русской классики. Достоевского он ругал за грубое пренебрежение языком, недолюбливал Чехова, критиковал Толстого и обожал Тургенева. Считал его большим мастером, виртуозом прозы.

Чувствую себя желанной гостьей в доме Хемингуэя. Ведь его портрету, его слонам у бассейна, его старинной вазе в саду, из которой все время льется вода, могу рассказать о своей давней поездке в Спасское-Лутовиново – родовое гнездо Тургеневых.

Сошла в Орле, полтора часа ехала на электричке до станции Бастыево, несколько километров шла пешком. Шла колхозными яблочными садами. Сильно пахло спелыми яблоками. Бродила в барском доме-музее, гуляла в саду, зашла далеко в поле, среди клевера и васильков слушала стрекотание и жужжание шмелей и стрекоз. Ходила к дубу, которому умирающий Тургенев послал свой последний привет: “Если будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, дубу моему поклонитесь, которые я уже, вероятно, никогда не увижу”.

Меня тронули самоотверженные люди, которые стараются сохранить дух Тургеневской усадьбы. Это женщины с мозолистыми руками, они выживают своими огородами, рассказывают о себе, что они тут многие – потомки крепостных Тургеневых. Они ходят по окрестным деревням, на собственные скудные средства покупают у стариков предметы старинной утвари, многое, что было растащено после революции из окрестных усадеб, и что крупицами еще сохранилось. Приносят в музей.

Своим делом жизни считают сохранить и передать. С горечью, разочарованием, рассказывали, как к приезду Ельцина приехали из Орла и заасфальтировали въездную дорогу в усадьбу и дорожки в саду. Асфальт убил гармоничный дух дворянского гнезда.

Здесь живой дух дома. Особенно эти кошки, потомки любимцев Хемингуэя. Они то и дело показываются то здесь, то там, смотрят на тебя, ластятся о твои ноги. Фотография томной породистой красавицы – внучки писателя; она присела на лестнице в дедушкином доме. Все это дает ощущение неразрывности связей, бережное отношение к истории.

Несколько раз я возвращалась в столовую в колониальном стиле. Окна-двери от комаров закрывает тонкая сетка. Из кухни дорожка ведет в погреб, обвитый зеленью. В нем когда-то пахло льдом и свежей рыбой. Хемингуэй был такой же страстный рыбак, как Тургенев охотник. Об этом говорят фотографии писателя. Одна из них – Хемингуэй на лодке рядом с только что выловленной барракудой размером с акулу.

~

Мы вышли и окунулись в жару. Обрадовались встретившейся мороженщице с длинным рядом ведер. Мороженное с привкусом тропиков: апельсиновое, кофейное, манговое, авокадовое. Заглянули в бабочковый тропический лес.

Бабочки – это гордость Флориды. Все, что касается бабочек, мы разведали раньше. Ездили на бабочковую ферму, там разводят бабочек в теплицах, как огурцы. Удивились бабочковому лесу при университете Флориды, в городе Гейнсвилл. Большой прекрасный душистый сад под тонкой сеткой. Открываешь двери – и дует ветер, качается высокий бамбук, природа волнуется, бабочки взлетают цветным фонтаном. Их тысячи: огромные неоновые, маленькие всех цветов, белые как невесты, и каких только нет.

Посреди сада течет речка, плавают желтые и красные большие рыбы, вылазят из воды большие и малые черепахи. Десятки ароматов сливаются в тропический коктейль. Бабочки веют в воздухе, как цветной серпантин, садятся к людям на руки, ползают и даже бросаются вслед, не отпускают.

Бегают то тут, то там карликовые куропатки с ладошку и птички фитчи с румянцем во всю щечку - крошки величиной с бабочек, но очень активные и деловитые. Им некогда размышлять о смысле жизни, нужно бежать и клевать корм. Родители с полладошки присматривают за своими наперсточными детишками. Там и бабочковое кладбище в маленьких пещерках, и бабочковые едальни. Манго, бананы и груши уложены широкими дольками, на них бабочки чинно сидят и втягивают нектар своим хоботком. Очень любят соленое, а соль предпочитают доставать из кожи человека. Сядет на руку и хоботком вбирает с кожи соль. Наестся соли – улетит. Ходишь там час, два – душу наполняет гармония. Уголок рая.

В Ки-Вест такой же сад с речкой, только поменьше, и бабочек не так много. Мы заглянули, погуляли, заметили белую куропатку с поломанной лапкой. С какой заботой работница сада рассказала, как ее лечили, и сейчас она выздоравливает. Отношение к животным американцев покоряет. Они как большие дети.

Дошли до военно-морской базы с маяком. Один за другим взлетают военные самолеты, кружат на городком. Рядом “маленький белый дом” - дом президента Трумэна. Говорят, что в президентском саду и есть на самом деле самая южная точка США.

Рядом с базой бегают уличные петухи, со старых деревьев обозревают прохожих. Как они попадают на деревья, непонятно. Это местная особенность, пусть она останется тайной. Много необычного в самой южной точке США.

Вот одна из ее историй: когда теснившие индейцев испанские колонисты добрались до этих островов, индейцев они уже не нашли. На берегу белели  горы выжженных солнцем костей. Под давлением колонистов, более сильные племена с севера теснили более слабые местные племена все дальше и дальше на юг. Когда бежать дальше было некуда, индейцы дали последнее сражение. В жестокой битве между племенами погибли почти все. Выжившие бежали на Кубу, а что стало с ними, неизвестно.

Узнали мы чудеса об индейской вере. Индейцы верили в то, что у человека три души. Одна душа – в зрачке глаза; другая – в человеческой тени; третья – в отражении в глади воды. После смерти душа, которая в зрачке, навсегда остается с телом. Две другие души переселяются в большую птицу или рыбу. Потом души переходят в представителей животного мира меньшего размера. И так, уменьшаясь от рождения к рождению, душа индейца исчезает совсем. И вот, как бы следуя своему верованию, индейская цивилизация исчезла почти бесследно.

Прибой. Черно-желтая, похожая на большую бочку, бандура. На ней надпись: “Ракушечная республика. Самая южная точка континентальных США. 90 миль до Кубы. Родина заката”.

В океане шест, на нем вместо флага живой пеликан. Cпрыгнет в воду, покувыркается, и снова на шесте. Он с таким удовольствием валился с шеста, что я не выдержала и спустилась к воде. К ногам прибежала волна и окутала ноги теплом, будто только что выдоенное молоко.

Как не хочется уезжать. Острова нас покорили. Вернуться бы по-походному, пожить в палатке, рвануть бы к дальним островкам на водном мотоцикле...

От хозяйки мотеля мы узнали о трактире, куда рыбаки подвозят свежую рыбу, и ее тут же готовят. Не успев, зашли в другой, выбрав его по количеству автомобилей на стоянке. Предлагают сорта рыб, которых и названий слышать не приходилось. Поразил вкусом хвост лобстера в хрустящей миндальной стружке под смородиновым соусом, с пюре из сладкой оранжевой картошки с поструганным кокосом. Жареные в кокосах креветки в ананасово-ромовом соусе таяли во рту. Весь этот ансамбль очень поднял нам настроение.

Острова называют “родиной заката”. Каждый день тут провожают солнце веселым представлением. Мы проводили солнце на старом, переделанном для прогулок и ловли рыбы, мосту. Течение гонит из Мексиканского залива в океан мохнатые водоросли. Вода девственно прозрачная, в ней плавают большие рыбы. На наших глазах выскакивает двухметровый рыбий зверь. Тарпун охотится за сельдью, а сельдь бежит от его голодной хватки, серебром рассыпается по поверхности воды...

~

“Кому нравится, - сказал батюшка на проповеди, - кому не нравится, но факт налицо: это не Россия, это не Украина, это не Белоруссия. Это не то родное, к чему вы привыкли. Нам-то легче говорить - нам, которые здесь родились.

Мой дед был в Добровольческой армии, мой отец вырос в Шанхае, мама в Варшаве. Я родился в США. Слава Богу, мы сохранили наше Православие, сохранили нашу культуру, наш русский язык.

И многие думали, что вообще Православие на русской земле исчезнет. Так, конечно, желали коммунисты. Легко было снять купола или сорвать колокола. И мы знаем прекрасно, сколько людей пострадало во время коммунистического ига.

С другой стороны, мы знаем, что во главе с нашим царем Николаем Романовым, его чудная семья, его дети, которые прикладывались к этому образу, пролили свою кровь за русскую землю, за свою веру. Многие это не понимали, все старались винить Романовых, что в них причина прихода коммунистического ига.

Это не так. Когда люди отходят от Бога, приходит и Божия кара. И вот сейчас тяжелое время. Вокруг нас, и особенно здесь в Америке, безморальность. Вы это видите. Когда я был мальчиком, когда я здесь ходил в школу, мы молились. Сейчас это запрещено.

Когда мы оканчивали гимназию, священник читал молитву на выпускном акте. Мой отец священник, он читал молитву, когда мой выпускной класс заканчивал гимназию. А когда мой сын оканчивал гимназию, это уже было запрещено.

Сейчас стараются даже с нашего доллара снять слова “In God we trust” (“На Бога мы уповаем”). И это скоро все уйдет. И мы видим, что действительно катится мир в бездну, в безморальность. И вокруг нас царствует нехристианское отношение друг к другу...»

То, о чем болезновал батюшка, принимает уже нешуточные масштабы.

Под лозунгами демократии и свободы, трактуемой определенным образом, на Америку и весь западный мир совершено сильное духовно-нравственное нападение. Проникает оно с изощренным коварством и в Россию, и, встречая преграду, кричит громко о “нарушениях прав человека”.

Впрочем, сегодняшняя Америка являет большие противоречия. Простые люди из глубинки - искренние, трудяги, честность у них крепко сидит в крови. У них не принято бегать к соседям за солью и помогать друг другу в нашем понимании, но они широко благотворят через разные общественные фонды. Многие чтят семейные ценности и живут по-христиански в том понимании, как его трактует протестантизм. Такие люди в  массе своей растеряны тем, что происходит в их стране, отчасти и запуганы.

Но слова “свобода личности” действуют абсолютно на всех одинаково. Под этими словами ведется целенаправленная война с христианством. Это не то, что простые американцы хотят. Нет, это не они делают. Есть определенные силы, которые делают это, борются, добиваются. А у простых людей нет идеологического и словесного вооружения для противостояния духу времени. Они безоружны перед ним, и медленно, но верно, сдают позиции.

~

Как неумолимое цунами, на западный мир идут “свободы”, которые ведут к утрате ориентиров, жизненному краху и жизненному горю.

Вот американка шестидесяти лет. Живет в неспешном ритме прошлого. У нее дом со скрипящими полами, где все  — от сидящей на шкафу XVII века фарфоровой кукле до лебяжьей перины -  старина. Дом делят с нею тяжело больной внук и материнское горе.

Это одна из первых феминисток, за борьбу за “свободы и права”  исключенная из престижного университета. Своих дочерей убежденно воспитывала в духе свобод. Одна стала лесбиянкой, другая села в тюрьму за торговлю наркотиками. Нетипичная американская мать, она растворена в своих детях и тяжело страдает. Больной мальчик у нее на руках, она вынуждена лишить непутевую дочь материнских прав и оформить опекунство. В ее голосе горечь: “Эта страна идет в тартарары!”

Тем временем “свободы” прорывают последние преграды.

Речь даже не о гражданском сожительстве вне брака. Через эту черту запад прошел давно и здесь об этом никто не думает. Сегодня содом растянул свои сети и ловит маленьких детей, зазывает молодежь. Содом искушает еще несформировавшееся сознание. Говорит, что содом — это свобода, это здорово, современно, за этим будушее. А ведь главное – это овладеть сознанием. Внушить стереотипы с детства. Вывихнуть психику, спутать понятия “хорошо” и “плохо”. У западной “толерантности” зловещее дыхание ада: “Вы погибнете все!”

Года четыре тому назад мне позвонила русская знакомая. “Хочу с тобой поделиться, - сказала  подавленно. - Второй месяц не могу прийти в себя”. Американское образование разделено на три этапа, после каждого выпускной, торжественная вечеринка. Ее 10-летняя дочь училась в уважаемой и престижной школе Вашингтона. Устроение торжественной вечеринки взяла на себя состоятельная родительская пара. У них двое мальчиков. Приглашены все  учителя, завучи, директор школы, родители и дети. “Родительская пара” оказалась известной ориентации, они усыновили двоих ребят. “Эти десятилетние мальчишки вышли в юбках, на каблуках, с накрашенными ногтями, и вместе с «родителями» встречали гостей. Но меня больше всего поразила реакция всех взрослых, включая директора и учителей. Все улыбались и делали вид, что так и надо”.

В последних классах школы живут кружки “друзей содомитов”. Подрастающие содомиты 16-17 лет общаются со своими нормальными сверстниками. А что будет в результате этого синтеза, покажет следующее поколение. Расслаивается сознание: что верно, что не верно. И человеку уже не хочется об этом думать. А, гори оно синим пламенем, верно все. Содом торжествует. Мышеловка захлопнулась, человек попался.

В холлах университетов зеленую молодежь встречают транспаранты, призывающие “быть друзьями” меньшинств. Через главную университетскую улицу тянется громадный транспарант с надписью “Парад гордости геев и лесбиянок”. И вот они идут: пестро разодетая толпа кривляющихся мужчин и женщин; такое в прежние времена называли корчами. Неужели это будущее человечества?

В библиотеках, в которых днями просиживают студенты, на самых видных полках ряды книг о законах и – причем особо выделенные – “источники просвещения” на ту же тему. Вся система направлена на то, чтобы растлить сознание с ранних лет.

По роду деятельности, мне как-то пришлось узнавать способы эффективной реализации деловых книг в США. Выяснилось, что книга должна получить отзыв от нескольких уважаемых некоммерческих организаций, и тогда библиотеки охотно покупают рекомендованные книги. Я получила каталоги указанных организаций. Просматривая их, не поверила своим глазам. Несколько страниц всемирно известного каталога пестрели примерно таким: “Энциклопедия гомосексуалистов и лесбиянок”. Отзыв: “Рекомендовано к прочтению! Замечательное издание! Каждой библиотеке рекомендовано приобрести. Каждому студенту следует прочитать”.

Западное сознание как пластилин. В нем почти не осталось фундамента. Его можно вытянуть в тоненькую трубочку, либо скатать в шарик. Иногда видишь жемчужину самостоятельного рассудка и среди молодежи, но это скорее исключение из правил. Западное сознание одинаково удобно поддается любой манипуляции.

Угасло критическое осознание реальности, а мышление послушно работает в строго заданных рамках, которую внушила упрощенная система образования. Пишешь контрольную работу – уже видишь четыре варианта ответов на каждый вопрос. Думать не надо. Ответы прописаны - выбери правильный.

О том, что может быть пятый ответ, тебя никогда не научат. Ты всю жизнь будешь выбирать из четырех. Это тайное рабство мысли. Оно более эффективно, чем кандалы и цепи, гулаги и виселицы.

~

Здесь утверждается главенство закона. В этом мы с западом очень разные. Мы, русские, наверное, потому не законопослушны, что нам “закон не писан”. Мы уповаем на совесть. Если у соседей среди ночи музыка сотрясает стены, мы возмущаемся, что у людей нет ни стыда, ни совести. Однако в милицию не звоним – сжимаем кулаки и идем разбираться сами.

Американец звонит в полицию. При необходимости, доводит дело до суда. Как в советских школах ни превозносили Павлика Морозова, который донес на своего отца - ”врага народа”, в душе каждый Павлика презирал. Донос для нас – последнее дело. У них многие доносят безо всякого смущения. У них все решается судами.

В школе и дома нас учили обязанностям. Американцы хорошо знают о своих правах.

Случаются потешные казусы, когда две психологии вступают во взаимодействие. Русский дедушка за дело дал юному племяннику подзатыльник. Тот, наученный уже в американской школе “правам”, побежал к телефону: “Сейчас позвоню в полицию!” Дед, который в Сибири не раз на медведя ходил, отвечает спокойно: “Пока полиция приедет, я тебе уже башку откручу”.

Все больше философия совести для западного человека – предмет личных размышлений. Ей не место в общественном обозрении. Это очень личное. Запад апеллирует к закону.

Поколение за поколением, на западе разрушаются понятия о добре и зле. А законы интерпретируются в зависимости от нравственного состояния общества. И нет никого, кто сказал бы свое «нет», как это делали русские цари. В демократическом обществе нет никого, кто выше закона, и в этом кроется большая хитрость.

Ведь если раньше закон утверждал нравственность, то сейчас закон дал свободу пороку. Закон сегодня прописывает, что порок - это вовсе не порок, а норма. Узаконивает и наказание для несогласных. Наступает время, когда несогласных со злом будет преследовать жесткая государственная тирания. Закон, как отголосок людской совести, теряет свою главную, ограничительную силу.

И религия теряет силу. Это видно как по общим тенденциям, так и в бытовых мелочах.

Это видно в праздники. На западе замечательная подарочная индустрия. Придешь в музей натуральной истории, в магазинчике при нем найдешь динозавров и животных всех видов и подвидов, причем и в качестве мягких игрушек, и резиновых, и на картинках, и чего только нет. Разбегаются глаза. В преддверии каждого праздника магазины преображаются, предлагают вереницы товаров  в духе предстоящего праздника.

Под Рождество еще несколько лет назад кругом -  у дверей магазинов и разных заведений, на подарках - были надписи “Счастливого Рождества!” Сейчас все больше видишь что-то нейтрально размытое вроде “Season's greetings” (“сезонные поздравления”).

Символ протестантской Пасхи - фигура зайца. По окружающей Праздник Пасхи символике можно заключить, что Пасха – это детский праздник, который взрослые серьезно не воспринимают. Великая истина воскрешения из мертвых точно забыта, и голые стены протестантских церквей этому подтверждение.”Икона” современного запада – это престижная машина, а “нимб святости” – хороший счет в банке. Торжествует подмена понятий. Земное ставится во краю угла, а небесное объявляется пережитком прошлого, как будто смерть кто-то отменил и она больше не актуальна.

Ну хорошо, пусть даже заяц. Все лучше, чем ничего. Однако же в преддверии Пасхи в магазинах ассортимент очень беден. Многие объясняют это экономическим кризисом. Отнюдь. Чистая коммерция: производят то, к чему покупатели проявляют интерес. Подойдет “холоуин” (праздник чертей) и  магазины не узнаешь - запестрят оранжевыми тыквами и нечистью на любой цвет и вкус. А Пасхи как будто почти и нет.

В подобных деталях – дух времени, дух западной цивилизации. В западном мире все меньше правды, все больше лицемерной лжи.

Когда молчит мораль, религия теряет силу, а закон позволяет, то сознание уподобляется марионетке и человек уподобляется кукле. Текут годы, и с каждым поколением западный человек все больше  успокаивает сам себя: “Все, что я делаю, хорошо и совершенно”. Это особая форма самоуспокоения. Человек забывает, что когда-нибудь его глаза закроются в последний раз.

В истории человечества было много времен, когда порок разрастался в обществе. Но даже в  атеистическом обществе было понятие “плохо” и “хорошо”. Но не было еще, кажется, времени, когда снимаются нравственные табу, и само понятие порока упраздняется на глазах.

Это упраздняет и понятие покаяния, и делает человека неспособным к изменению к лучшему. А без этого в жизни человека невиден смысл. И поэтому западная цивилизация кажется все более бессмысленной. Обреченной. Это апостасия. Грядущий конец мира, потому что такое человечество, чем дольше оно существует, тем ниже будет опускаться, все больше уходить в зло и самоуничтожение.

Удобную, вежливую, улыбчивую, толерантную западную цивилизацию можно сравнить с зимней степью, где путник присел, чувствует ложное тепло и засыпает... навсегда.

~

Смысл крестного пути святой иконы в том, чтобы будить – и своих, и чужих.

И Православное Христианство, и современный западный мир говорят о свободе. Но говорят о понятиях диаметрально противоположных. Православие зовет к духовной свободе. Призывает освобождаться от разрушающего душу и жизнь греха - ради жизни земной и жизни вечной. Грех – это все, что разрушает тебя самого или, через твои поступки, других; а разрушение ведет к гибели. Современный же мир, наоборот, дает свободу саморазрушаться на земле и гибнуть для вечности.

Так в чем же истиная свобода? В смерти? Или в жизни?

Западный парадокс в том, что здесь легко построить церковь, но трудно быть христианином.

«Крестный ход в Курской губернии» появился на свет из-под кисти Репина в то время, когда в царской России террором и кровью, убийством царей и разложением умов стали отвоевывать «свободы и права». В то самое время поднял свой голос старец Зосима и сказал Алеше Карамазову о поколебавшейся правде мира:

«Посмотрите у мирских и во всем превозносящемся над народом Божиим мире, не исказился ли в нем Лик Божий и правда его? У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с некиим торжеством,  даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в  этой  свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: "Имеешь потребности, а потому насыщай их... Не бойся насыщать их, но даже приумножай", - вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу... Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение, тем что сокращает расстояния, передает по воздуху мысли. Увы, не верьте таковому единению людей. Понимая свободу, как приумножение и скорое утоление  потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок... Над послушанием, постом и молитвой даже смеются, а между тем лишь в них заключается путь к настоящей, истинной уже свободе: отсекаю от себя потребности лишние и ненужные, самолюбивую и гордую волю мою смиряю и бичую послушанием, и достигаю тем, с помощию Божьей, свободы духа, а с нею и веселья духовного!» (6)

Глядя на разложение запада, невольно думаешь: а ведь и в России было бы тоже, если бы черной тучей не пришел на нее большевизм, как тать, и не отмежевал ее, лагерями и страданиями, на много десятилетий от влияния запада. Запада, учениями которого Россия столетиями упивалась.

Теперь у них идут «парады гордости» содомитов, в перестрадавшей России идут Крестные ходы, пробуждается дух и возвращается к нам память наших предков, крепко веривших во Христа.

~

Мы в аэропорту Ки Вест.  За спиной – буквально через дорогу – плещет о каменный бордюр океанская волна. Воздух пропитан солнцем, океанским бризом. Здесь, на островах, в душу приходит чувство безграничной свободы. Чувствуешь себя морской птицей, улетевшей с закованного в асфальт материка в край, где радость и покой.

Встреча с родной русской святыней придала нашей поездке одухотворенный смысл. Мы ехали и чувствовали, что она нас ждет. И сегодня мы ехали все утро из глубины островов, чтобы попрощаться. Опоздали. Но чувствуем ее близость, чувствуем, что она благословляет нас. Стоим на улице и смотрим на небо. Ждем, когда взлетит самолет.

Тот пятидневный крестный ход под Ростовом Великим закончился в селе Кондаково, на родине преподобного Иринарха-затворника. К концу были истерты ноги, тело ныло, но были радость, легкость, тихое ликование. И теперь похожее чувство. Легкое сердце поет как в детстве.

Святая икона прошла весь этот край, освятила его дороги, и летит теперь в другие края, к другим людям. Послезавтра она придет в места, где Фенимор Купер писал “Дочь Монтесумы”. Там, у истоков священной для индейцев реки Сескваханы, на севере США, уже шестьдесят лет стоит русский монастырь. Там хранится мундир нашего убитого царя, русский архив и большое кладбище, где лежат наши.

Девяносто лет икона ходит чужими дорогами. Позапрошлой осенью она приехала в Россию. Ее встречали Патриарх, президент и премьер-министр. За три недели к ней пришли миллион человек. Побывав на родине, Курская Коренная покинула Россию и снова в пути.

Куда дальше лежит ее путь? В Австралию, в Европу или на Аляску? У нее особая судьба и  предназначение. Оно всегда таилось в ее названии, которое идет еще из времени монгольского нашествия.

Название от корня дуба, при котором икона обретена. Но слово «коренная» имело в старину и другое значение. Оно вышло из обыкновения.

«Коренная» связана с русской тройкой, с вечной дорогой. Коренная всегда в пути.

Говорил святой Анатолий Оптинский: “...Будет шторм. И русский корабль будет разбит. Но ведь и на щепках и обломках люди спасаются. И все же не все погибнут. Надо молиться, надо всем каяться и молиться горячо... Явлено будет великое чудо Божие... И все щепки и обломки, волею Божией и силой Его, соберутся и соединятся, и воссоздастся корабль во всей красе и пойдет своим путем, Богом предназначенным...”

Вторил ему святой Лаврентий Черниговский: “Господь из обломков корабля чудесным образом соберет снова корабль России и он снова поплывет по волнам непотопляем, охраняемый Господом Иисусом Христом и укрепляемый Божьей Матерью”.

И – кто знает? - быть может тогда обошедшая весь свет святая икона вернется в свой родной Курский край, к покаянному народу в обновленную Россию.

~

А пока Крестный ход русской иконы продолжается. Уже четвертое поколение тех, кто когда-то унес икону из Курской глубинки, несет ее по всему свету.

Крестный ход – это всегда испытание: холодом, зноем, жаждой, мозолями, болью. В Кондаково, у источника преподобного Иринарха, мы уже не думали об этом. Торжественный молебен вокруг колодца был живым. В нем явственно чувствовались живые волны веры. Это была будто Пасха, пасхальное ликование. Пиршество веры!

Крестный ход русского рассеяния изведал тернистые шипы беженских дорог. Ледяной холод одиночества и молнии грозовых потрясений XX века. Жажду возвращения и горькие слезы раскаяния. Палящий зной унижений и мозоли от поденных работ. И раны незаживаемой памяти.

Иных неведомые пути Божьего Промысла привели к родному пепелищу. Как князя Оболенского. Он уехал с шумного Вашингтонского бала на безмолвный сельский погост под Козельском. Одно из мучивших его поколение испытаний — самоопределение, кто он есть.

«В последние  мгновения своей жизни, - задумчиво произнес 87-летний старец в кабинете у русского посла, -  я понял, что я не итальянец, хотя родился и половину жизни прожил в Италии. Жил в Германии, но не немец. И не американец, хотя многим обязан Америке. Я понял, что я русский и хотел бы умереть русским».

И тем князь Оболенский обрел покой. А дня через три отдал Богу душу в родовом гнезде в день своих именин. Вырыли для него могилу рядом с его дедом построенной, а им возрожденной церкви, и оплакали его русские дожди.

Крестный ход русского беженства олицетворяет русское изгнание и его жизненный путь.      Со скорбью и честью они пронесли свою икону уже через всю планету. «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам...» (Mф.24:15)

Этому Крестному ходу посылаются новые и новые испытания. В каждом поколении испытания разные, но они есть всегда. Добро и зло всегда бьются, и сердца человеческие – поле их битвы.

Куда же идет Крестный ход святой иконы и где он закончится?

Путь его по земным дорогам лежит в Небесный Иерусалим, в горнее Отечество. Там все сердца, научившись в крестных, непростых путях своей жизни отзывчивости и человечности, и стойкости в вере среди мира, лежащего во зле, встретятся в вечном ликовании и радости перед лицом своего милосердного Создателя.

~

Уезжаем в ночь. Остановились попрощаться с островами.

«Флоридские клавиши» – пожалуй, одно из самых дивных на свете мест. Здесь природа день и ночь играет гимн жизни на доступных ей инструментах – солнце, волне, ветре, птицах, звездах...      Музыку вечной юности, жажды жизни, веры в чудесное, непреходящей весны.

Легкими порывами налетает приятный бриз. Мы посреди океана: узкий островок, тридцать метров суши от края и до края. Глухой во тьме шум прибоя. От теплого ветра трепещут кроны кокосовых пальм. Над нами сияет отточено яркий свет звезд.

Не хочется уезжать. Мы все стоим, закинув головы, тянем время.

Когда нет ни клочка облака, южное небо предстает во всей своей красе. Над нами черный купол с раскинутыми по нему созвездиями. Сквозь него от края до края пролегает белесая паутина Млечного Пути.

Мы недалеко от экватора, где небо стремится к земле, обволакивает человека своей ясностью, звездной пронзительностью, чистотой и контрастом. Ощущаешь, как бьется пульс космоса. Вокруг нас космическая бесконечность. Мы стоим на маленьком островке земли и впитываем звездную пустоту Вселенной.

Вслед всем впечатлениям приходит ясность, что было в поездке самое главное. Это церковь святой Нины. Служба людей Богу среди голых белых стен, в присутствии живой Иконы. Здесь бальзамический воздух земли. А там воздух вечности, надежды и жизни.

Вдалеке черкнул по ночи и исчез след падающей звезды...

Флорида, США

21 марта 2012 г.

Литература.

  1. Бердник В. Вернуться в Ки Вест.
  2. Волошин М. А. Пути России: стихотворения и поэмы. М., 1992.
  3. Врангель Н.Е. Воспоминания: от крепостного права до большевиков. Берлин, 1924.
  4. Дамаскин (Христенсен), иером. Не от мира сего: Жизнь и учение отца Серафима Роуза / Пер. с англ. - Платина; М.: Братство преп.Германа Аляскинского; Русский паломник, 1995.
  5. Девятова С. Православные старцы XX века. -     http://www.wco.ru/biblio/books/deviat2/Main.htm
  6. Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. // Полн. собр. соч.: в 30-тит. т.14. Л., 1976.
  7. Костомаров Н.И. Повесть об освобождении Москвы от поляков в 1612 году и избрание царя Михаила // Костомаров Н.И. Исторические монографии и исследования. М., 1989.
  8. Святитель Игнатий (Брянчанинов). О необходимости собора по нынешнему состоянию Российской Православной Церкви. // Полное собрание творений святителя Игнатия Брянчанинова. М., 2002. Т. 3.
  9. Святитель Иоанн Шанхайский. Духовное состояние русской эмиграции. Доклад Всезарубежному Собору 1938 г. - http://www.ruskline.ru/author/sh/shanhajskij_ioann/
  10. Сергеев М. Несчастью верная сестра. Иркутск, 1992.
  11. Сказания о земной жизни Пресвятой Богородицы. Свято-Троицкий Монастырь, Джорданвилль, Нью-Йорк. 1974.
  12. Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. Л., 1957.

13.  Щербатов М. М. О повреждении нравов в России. М., 1908.


* «После освобождения крестьян и оскудения дворянства, началась стремительная и бездумная распродажа произведений искусства, обмен культурных ценностей на деньги. Чтобы продолжать прежнее существование, помещикам нужны были средства, и поэтому на продажу шло все — поместья, земли, городские усадьбы. Почему при этом уничтожались или просто-напросто выбрасывались произведения искусства, объяснить никто не пытался. Причина была в том, что, несмотря на приобретенную нами внешнюю оболочку культуры, мы оставались варварами. И так как культуры у нас не было, то, рассуждая о прогрессе и мечтая об улучшении жизни, мы не в состоянии были постичь, что за этими понятиями — прогресс и улучшение жизни — стояло. В этом отношении мы и сейчас ненамного изменились.

И дочь Петра Великого, пышная и красивая Елизавета... , и считавшая себя европейски образованной Екатерина, называемая всеми Великой, любили роскошь. И хотя ни та, ни другая в искусстве ничего не понимали, тем не менее благодаря их притязаниям работы великих мастеров начали стекаться в Россию. Высшие слои русского общества из подражания двору скупали все подряд— бронзу, фарфор, картины, словом, все, что попадалось под руку, и таким образом в России постепенно накопилось много ценных вещей. Потом появились русские художники, Левицкий, Боровиковский, Рокотов и некоторые другие. Их было немного, но все они были талантливы, и их работы заполнили лавки толкучего рынка. Кулаки, небогатые буржуа и просто гоняющиеся за наживой люди, которые превратили купленные ими особняки в фабрики, были счастливы получить хоть какие-то деньги за ненужную им мебель и произведения искусства, наполнявшие эти особняки. Из городских усадеб, приобретенных этими людьми, словно ненужная рухлядь, выбрасывалась старая мебель, вместо нее появлялась новая, модная, громоздкая и уродливая — уродливая бронза, купленная у Кумберга, ужасная живопись, купленная у Кузина в Гостином дворе, и массового производства мебель из орехового дерева, покрытая лаком. Я вспоминаю одну богатую, образованную даму, которая, заказав в Гостином дворе комплект модной мебели, приказала старую, Екатерининского времени, вынести во двор и сжечь. Случай этот был далеко не единственный.

Как-то я пришел с визитом к графу Клейнмихелю в его дом на набережной Невы; войдя в гостиную, я увидел, что вся мебель собрана в этой комнате в большую кучу — одних кушеток там было четыре штуки, XVIII века прекрасная мебель из лимонного дерева с золотыми инкрустациями. На вопрос, почему в комнате такой беспорядок, приятель ответил, что купил более современную мебель и от старой, как он выразился, рухляди желает теперь избавиться. Посредник предложил ему всего сто рублей, в то время как он сам хотел бы получить за нее три сотни. Эту мебель купил у него я для моего брата Миши; он как раз и хотел обставить свое поместье в Торосове, в Петергофском уезде, такой мебелью. В 1914 году антиквары предлагали за эту мебель уже 50 000 рублей и, скорее всего, заплатили бы вдвое больше. Хотел бы я знать, за какую цену продали ее господа-большевики, изъявшие эту мебель и предварительно убившие моего племянника.

Из потемкинского дома на Миллионной графом Голицыным-Остерманом-Толстым, унаследовавшим его, были целиком проданы интерьеры всех комнат вместе с картинами Левицкого и Боровиковского, среди которых были портреты предков графа. Продано все это было некому антиквару Смирнову, бывшему старьевщику, за сто рублей (…)  Такого рода историй множество. (...) Все, что не было уничтожено доморощенными средствами, оказалось на рынке у продавцов, ничего не понимавших в искусстве и сбывавших его за гроши. Живопись продавалась каретами, и за карету живописи, включая и изделия из мрамора, просили 75 рублей. (...)

Иногда мне казалось, что я и был единственным, кто покупал портретную живопись, не считая тех, кто “по случаю” скупал портреты своих предков. Цена портретов была фиксированной: женский стоил 5 рублей, мужской — 3 рубля. Три рубля, впрочем, платили в том случае, если изображаемое лицо было в форме и с орденами, портрет без наград стоил на рубль дешевле. У этого торговца я приобрел превосходный портрет Батюшкова работы Кипренского (воспроизведен в книге “Кипренский в частных собраниях”, а также в книге великого князя Николая Михайловича “Исторические портреты”) и портрет Беклешева кисти Боровиковского, портрет Аракчеева Лампи-старшего (репродукция в июльско-сентябрьском выпуске журнала “Старые годы” за 1911 г.); женский портрет Людерса (репродукция в том же выпуске) и портрет моего дедушки Ганнибала, подаренный нами Пушкинскому Дому, а также неизвестный портрет Пушкина, подаренный мною в Пушкинский музей, и многое другое.

Я упомянул тех, кто скупал “предков”. Таких было довольно много, и часть их могла бы найти портреты своих настоящих родных, но им было лень искать и они удовлетворялись подменными родственниками. Так, князь Голицын, известный под именем Фирса, дядя жены моего брата Георгия и мальчик со знаменитой потемкинской “Улыбки”, очень остроумный и странный человек, скупал для своего дома “предков” тоннами. “Какое это имеет значение, — говорил он. — Лишь бы дети и внуки принимали их за своих старших родственников, любили их и уважали”. Однажды после большого званого обеда гости начали расспрашивать, кто есть кто на этих семейных портретах. “Это, — начал князь, глянув на меня и подмигнув, — моя бабушка. Даже и сейчас не могу смотреть на нее без слез. Как я любил ее!” И он принялся описывать ее. “А этот мужчина...” — и опять пошли описания да воспоминания. “Это удивительно, — сказала одна из дам, — насколько вы похожи на этого господина”. И все согласились. “Да, хорошая кровь никуда не исчезает, — сказал Голицын, стараясь не смеяться. — Сидорова с Голицыным не спутаешь”.

Портреты влиятельных сановников прошедших веков приобретались в основном сыновьями священников и людьми с незначительным социальным положением; они честно служили, становились дворянами, дослуживались до назначения в Государственный совет, и живопись начинала служить им свидетельством их родовитости. Некоторые из этих новорожденных дворян мне были знакомы; в кабинете одного из них висел портрет Румянцева-Задунайского, выдаваемого хозяином за своего дедушку.

Но иногда случалось и совершенно противоположное. Я часто покупал портреты совершенно неизвестных мне людей либо потому, что они были написаны каким-нибудь известным художником, либо, что было справедливо для большинства моих покупок, мне они просто нравились. Я никогда не гонялся за именами. Однажды я купил портрет уродливого, безобразно-ужасного старика. Ко мне зашел мой двоюродный брат, страстно увлекавшийся родословной нашей семьи. Он посмотрел на портрет и начал громко возмущаться: “Не стыдно тебе держать у себя в квартире портрет этого буржуа, который, судя по лицу, был к тому же и пьяницей, наша родословная, в конце концов, столь обширна, что кто-нибудь непременно подумает, что он тоже один из Врангелей”.

Спустя много лет у нас гостил мой брат, дипломат, который давно не посещал Россию. Он был рассеянным и уже немолодым человеком, ему было за 80, и он был старше меня почти на двадцать лет. «Откуда у тебя портрет дедушки Александра Ивановича?» «Где? У меня нет его».  Он кивнул на портрет буржуа: «Я его помню очень хорошо». Эту сцену я пересказал матери моего племянника. «Я знаю этот портрет, — сказала она. — У меня сохранилась его миниатюрная копия, которую оставил мне отец. Это наш дедушка». (3)

* *                  Согласно традиционному взгляду, в XVIII веке Россия “прошла сложный путь исторического развития, впитала передовые идеи западноевропейского Просвещения; был заложен прочный фундамент русской культуры”. В 1714 году, при спуске на воду военного корабля, Петр I предсказывает, что отныне и Россия, преодолев "нерадение предков", встает на путь развития наук: "...я чувствую некоторое по сердце моем предуведение, что оные науки убегут когда-нибудь из Англии, Франции и Германии и перейдут для обитания между нами на многие века..."   Эпо́ха Просвеще́ния - одна из ключевых эпох в истории европейской культуры, связанная с развитием научной, философской и общественной мысли. Захватив конец 17 века, она протянулась до начала 19 века. В основе философии Просвещения лежали рационализм и свободомыслие, критика существовавших в то время традиционных институтов, обычаев и морали. Просветители поколебали влияние церкви и авторитет аристократии.

* * *                «Взирая на нынешнее состояние отечества моего с таковым оком, каковое может иметь человек, воспитанный по строгим древним правилам, у коего страсти уже летами в ослабление пришли, а довольное испытание подало потребное просвещение, дабы судить о вещах, не могу я не удивиться, в коль краткое время повредилиса повсюдно нравы в России. Воистину могу я сказать, что естли, вступя позже других народов в путь просвещения, и нам ничего не оставалось более, как благоразумно последовать стезям прежде просвещенных народов; мы подлинно в людскости и в некоторых других вещах, можно сказать, удивительные имели успехи и исполинскими шегами шествовали к поправлению наших внешностей, но тогда же гораздо с вящей скоростию бежали к повреждению наших нравов и достигли даже до того, что вера и божественный закон в сердцах наших истребились, тайны божественные в презрение впали. Гражданские узаконении презираемы стали. ...Толь совершенное истребление всех благих нравов, грозящее падением государству, конечно должно какие основательные причины иметь, которые во первых я подщуса открыть, а потом показать и самую историю, как нравы час от часу повреждались, даже как дошли до настоящей развратности...» (13)

* * * *    В старинной Михайло-Архангельской церкви г.Читы, которую посещали жены декабристов, где венчались декабристы Ивашев с Камиллой ле Дантю и Анненков с Полиной Гебль, в советское время находился музей декабристов. В алтаре церкви висели портреты жен декабристов.

* ***** По рассказам старых эмигрантов, бежавшие из СССР в тридцатые и сороковые годы называли себя “подсоветскими”, то есть подневольными гражданами страны Советов.

* ******               “В марте 1898-го года несколько злоумышленников, желая подорвать народную веру в чудодейственную силу, истекающую от Курской иконы, решились ее уничтожить. Во время всенощного богослужения в Знаменском соборе они незаметно положили к подножию иконы Богоматери страшной силы разрывный снаряд, снабженный часовым механизмом. Во втором часу ночи раздался ужасный взрыв, так что дрогнули все стены монастыря. Испуганная монастырская братия точас поспешила в собор к своей святыне. Когда они вошли в собор, то пред ними предстала ужасная картина разрушения. Силою взрыва была разорвана в куски чугунная позолоченная сень над иконой;  тяжкое мраморное подножие из нескольких массивных ступеней сдвинуто со своего места и разбито на несколько частей; находившийся пред иконою большой массивный подсвечник далеко отброшен в сторону. Находившаяся близ иконы, окованная железом дверь была вся изломана и выперта наружу, причем попорчена была самая стена, давшая трещину. Все стекла в соборе и даже в верхнем куполе были разбиты. Но среди всего этого всеобщаго разрушения святая икона Пресвятой Богородицы «Знамение» чудесным образом осталась целою и невредимою. Даже стекло на ея киоте осталось целым. Злоумышленники, расчитывая уничтожить икону, послужили только к большему ея прославлению. Впечатление от этого чуда, когда слух о нем разнесся по всему городу, было необычайно. Все устремились в Знаменский собор, чтобы собственными глазами видеть это знамение благодатной силы Божией Матери и поклониться Ея чудотворному образу». (11)

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>