Александр Ольшанский

День добрый. Извините, что беспокою Вас. Буду Вам благодарен, если Вы просмотрите мою небольшую рукопись. Кроме нее у меня есть еще повести и рассказы объемом -15 а.л. Написаны они в разных стилях. Кроме того имеется научно - популярная проза. 1. Не навреди. (15 а.л.). 2. Мифы о Вселенной, и как устроена Вселенная. (20 а.л.) Я смогу предоставить вам все, если Вы, конечно, заинтересуетесь. О себе. В прошлом: офицер КГБ-ФСБ. Сейчас: издатель, автор более, чем 200 книг по прикладной тематике. Я, конечно, могу все мои рукописи опубликовать, но хотелось узнать Ваше мнение. Я  по этому поводу ни с кем не делился. Работал один. Решил обратиться к Вам. Еще раз извините за беспокойство. С уважением Рыженко Валерий Андреевич.

Валерий Рыженко


Бурлеск

До выхода на пенсию Илья Ильич работал сторожем в музее. После выхода на пенсию он работал в той же должности, в том же месте, с тем же самым выражением в лице, глядя на которое невольно подумаешь: "И с чего бы это?", а подумав, тотчас вспомнишь, что с годами явится оно и в тебе и точно так же, как Илья Ильич задумаешься о том, о чем думают все, выходя на пенсию и с должности сторожа, и с должности повыше, и даже с той должности, у которой нет никакой пенсии.
Как и когда Илья Ильич появился в музее - неизвестно. Известно лишь то, что, оказавшись сторожем в музее, старик тотчас обратил на себя внимание. И обратил тем, что умел подбирать все, что попадалось ему на дороге.
Карманы старика, забитые всякой всячиной, всегда кусались, звенели и гремели. В руках что-нибудь да находилось: палка, доска, прут, веревка... Разобрать, что таскал с собой старик, было совершенно немыслимо. Но всему, что звенело, гремело, оттягивало карманы, пряталось за пазухой, старик находил применение. Шуруп ввинчивался в болтающуюся дверную ручку, и уже рука не выискивала щель, а хваталась за упор; гвоздь шел в оторванную от забора доску, и голова, привыкшая лазить в дыру, натыкалась носом в заколоченную доску; камень укладывался в ямке на дорожке, и никто не оступался, как и не замечал, что это дело рук Ильи Ильича; железки ... все, способное принимать нужную форму - принимало ее. Этот своеобразный мир создавался Ильёй Ильичём неслышно и незаметно. Всяк попадавший в этот мир не замечал его таинственного механика, но так привыкал к его удобствам, что пальто, брошенное куда попало, не падало на пол, а цеплялось на крючок, которого там никогда и не было и он словно сам вылез из стены; шляпа, слетавшая с головы, усаживалась туда же, окурки недовольно шипя, влетали в урну, хотя их целили в пол, под каблук или носок.
Как-то, выкапывая сухое дерево за глухой стеной музея, Илья Ильич копнул раз, другой, а через некоторое время заметил, что стоит не в ямке, а в настоящем погребе. Ступеньки были выложены камнем, свежевыструганные и покрашенные двери плотно прикрывали вход, возле стен стояли бочки, бочонки..., обтянутые железными обручами, над ними полочки, полки... Илья Ильич не успел даже выйти из него, как на пороге музея показались две уборщицы с банками огурцов и они, словно ничего и не произошло, словно так и было изо дня в день, пошли по дорожке, выложенной плиткой, спустились в погреб, поставили банки на полки, заглянули в кадушки, сказав, что на зиму нужно засолить грибов, осмотрели ведра и вышли, закрыв дверь на замок и повесив ключ на гвоздик, так и не заметив старика, который уже обсаживал дорожку саженцами.
Никто в музее, где Илья Ильич наделал бесчисленное множество вешалок, столов, тумбочек... всего того, куда прячут ключи, печати, канцелярские принадлежности, на что вешают пальто, плащи, шубы... никто не называл его ни по фамилии, ни по имени, ни тем более по отчеству, а просто кричали "эй, сторож!", "эй, старик", слыша в ответ такое усердное щелканье, которое производит рота провинившихся солдат на плацу во время строевого смотра, когда появляется генерал - инспектор, готовя должное распекание. После щелканья тотчас появлялся Илья Ильич, словно вырастал из-под земли, хотя до этого находился в конце совершенно противоположном тому, где его искали.
Илья Ильич настолько привык к подобному обращению без имени и отчества, что уже и сам позабыл и имя свое, и отчество и только щелкал, вкладывая в это усердие человека, от которого отвернулись и он пытается напомнить о себе вот такого рода послушанием. И даже тогда, когда Илья Ильич совершенно неожиданно для себя и других достиг огромной славы, даже тогда он не мог вспомнить ни имени своего, ни отчества. Так и остался он человеком без имени и отчества.
О переменах своей жизни ни Илья Ильич, ни никто другой пока еще не догадывались. Проходя мимо окна или зеркала, Илья Ильич останавливался и долго смотрел на старика со всклоченной бородой и кустистыми бровями. Старик разгребал бороду руками, бормотал: Надо же". Что он хотел этим сказать - непонятно. И что он думал о старике, смотревшем на него - тоже непонятно. В его Взгляде не было ни удивления, ни тоски, ни равнодушия ... ничего того, что испытывает человек, глядя на себя в том возрасте, который уже с трудом поддается точному определению. И когда Илью Ильича после долгих лет славы и власти лишили могущества, он тоже только пробормотал: "Надо же". Кто знает, что хотел он этим сказать и что виделось старику в этом мире. Улыбка ли, ирония? Или мучительное раздумье? Кто знает?... А может, виделся ему мир, в котором усе необходимо и все равноценно...
Случалось, его спрашивали, а есть ли у него родственники? Илья Ильич оглядывался, словно вопрос относился не к нему. Ему говорили: "тебя спрашивают", а он все так же беспокойно вертел головой, как бы выискивая кого-то. Спрашивающий разводил руками, произносил "странный человек", а "странный человек", казалось даже не пытался вспомнить, а была у него жена, сын, дочь. Или их никогда и не было. И не только их, но и отца, и матери и он появился на свет неизвестно откуда и неизвестно каким образом.
Впрочем, происхождение Ильи Ильича было пересмотрено самым что ни на есть тщательным образом и притом дважды после некоторых обстоятельств.
В первом случае Илье Ильичу показывали фотографию с оборванными и пожелтевшими, словно крылья засохшей бабочки краями. Фотографию выставили на позолоченный стол в огромном зале со сверкающими люстрами, которые, как зонты, плавали над строгими фигурами, затянутыми в черные костюмы и сверкающие мундиры. В этом огромном зале что-то сильно щелкало, шипело и вспыхивало, слепя глаза Ильи Ильичу. Щелканье и вспыхивание превратилось в отличный снимок, который в тот же день пропутешествовал от огромного зала с позолоченным столом до циновки на глиняном полу. На фотографии, которую показывали Илье Ильичу, красовался старик огромного роста... якобы его отец. Возле отца стояла женщина... якобы его мать Ильи Ильича, на руках которой находился младенец, завернутый то ли в парусину, то ли в холстину... якобы сам Илья Ильич.
С пожелтевшей реликвией, вынырнувшей из тех времен, которые еще только порождали фотоаппараты с их свойствами утверждать призрачное бессмертие человека на бумаге, вышла оказия. Илья Ильич вырезал из фотографии якобы его отца и мать, из оставшихся кусочков склеил домик, вместо трубы воткнул ручку с вечным пером. В ход пошли и листы календаря с позолоченными буквами, из которых Илья Ильич наделал лодочек и кубиков. Черные костюмы, опасаясь остаться голыми, отодвинулись от старика, так как Илья Ильич начал их общипывать, собираясь распустить для какой-то своей надобности. Сверкающие мундиры тоже пятились, лишаясь погон, планок и прочих знаков различия, которые вместе с объективами фотоаппаратов, колесиками, винтиками превращались в игрушки: паровозики, кораблики, автомобили... Весь этот игрушечный мир заполнял зал с удивительной быстротой, трещал и звенел, а его механик, не обращая внимания на сдержанное негодование, колдовал над ним.
В другом случае Ильи Ильичу показывали иные фотографии и в ином месте... На фотографиях красовались фигуры в черных фраках, цилиндрах, с сигарами, бабочками, золотыми  зубами, среди которых едва проглядывался младенец в рюшках и бантах. Человек, показывавший фотографии старику, тыкал в младенца и утверждал что это сам Илья Ильич. И когда человек несколько дольше задержал взгляд на фотографиях, чем обычно, то подняв его, увидел, что находится в мастерской с верстаками, тисками... Илья Ильич уже разложил свой привычный пасьянс. Прутья решетки превратились в отвертки, стамески, молотки, а портрет, висевший на стене, в стельку для сапог и хлопушку для мух.

II

После работы Илья Ильич всегда возвращался в свою комнатку. На работу он уходил из той же комнатки, где стоял шкаф старинной работы с завитушками и зеркалом, доставшийся ему по наследству, и диван, тоже наследственный, на котором сиживал еще дед Ильи Ильича: человек крутого характера, носивший в одно время усы, ремни и шашку.
Чем был знаменит дед Ильи Ильича и как проведали о его знаменитой шашке - неизвестно. Известно лишь то, что в один вечер, когда старик, стоя перед зеркалом, рассматривал свои бороду и брови и как всегда бормотал: "Надо же", к нему явился хранитель музея с многочисленным окружением, одетым в строгие черные костюмы. Многочисленное окружение не могло все вместиться в комнатке, так что некоторые... те, которые замыкают подобные шествия, вынуждены были стоять у входа в том... возле таблички со знаменитой надписью о знаменитом человеке, мечтая о такой таблице для себя, а те, которые уже успели заказать подобные таблички при жизни, перед стариком.
Знаменитую шашку извлекли из-под дивана со старыми поржавевшими пружинами, под скрип которых засыпал старик. Хранитель музея был немногословен. Он только бросил упрек Илье Ильичу в отношении его равнодушия к славе отечества, показав пыль на шашке, торжественно поцеловал шашку, потрогал на ноготь, взмахнул, возможно, что шашка просвистела бы еще раз мимо бороды старика, но старик был угрюм и хранитель музея прекратил все торжественные жесты. Шашку упаковали в футляр из-под скрипки, а старика рдели в бостоновый костюм, сильно изъеденный молью, который вынули из шкафа с завитушками.
Раньше костюм был на загляденье. Прочный, хорошо облегавший фигуру Ильи Ильича. Сам портной говорил, что лучшего костюма и не шил.
- Генеральский, - цокал портной. - Хочешь, даже лампасы пришью?
Портной лез в сундук, вытаскивал лампасы, примерял, подводил Илью Ильича к зеркалу. Генерал! Но от генерала и лампас пришлось отказаться, потому что дальний родственник Ильи Ильича в чине генерала во времена деда попал под его шашку и его вдове остались одни лампасы, которые она прятала в потайном дне шкатулки вместе со значками генерала.
Портной был умный человек. Он говорил Илье Ильичу, что предложи ему сменить портняжество на генеральство или адмиральство - он откажется, так как на генералов и адмиралов существует мода, а вот портняжество... Портной строго смотрел на Илью Ильича и веско замечал:
- Шью всем.
В бостоновый костюм и обрядили Илью Ильича, хотя он и сопротивлялся, помня слова портного.
В музее шашку водрузили возле Давида, голой и величественной скульптуры, a чтобы посетители не подумали, что это шашка Давида, хранитель музея, слегка пошатываясь, прибил под шашкой биографические данные... Ильи Ильича. Почему это произошло - неизвестно Известно, что вписали в табличку и сподвижника Ильи Ильича, - хранителя музея, который показал несколько шашочных приемов, не проявив искусства владения шашкой, но сделав довольно лихой вид.
Старика перевели из сторожки в специальную комнату с блестящим паркетом, хрустальными люстрами, коврами, столиками с позолоченными ножками, зеркалами..., в которой Илья Ильич пугался тишины.
Старик не принимал обрушившейся на него славы. Она являлась ему в виде почитателей знаменитой шашки, которая часто красовалась на боку старика в стальных ножнах, так как хранитель музея опасался, как бы Илья Ильич не превратил шашку в нечто неподобающее славе; сподвижников, которые писали о нем воспоминания, хотя Илья Ильич и помнил, что никакого участия в никаких временах сподвижничества он не принимал и никаких сподвижников у него не может быть. Разве что портной, предлагавший сшить генеральский мундир. Но и он, как и Илья Ильич, стоял в стороне от всех великих событий и имел к ним отношение в том роде, что шил всяческие мундиры и папахи, но так зашился, что какая-то могущественная папаха и той же силы мундир выпороли его шашкой за машинку неотечественного происхождения. Портной забросил свое хлебное ремесло и стал сапожником, но и от сапожничества пришлось отказаться, сапоги тоже пришлись кому-то не по вкусу и ремесленник, поняв недостатки ремесла, забросил его, как бы решив оставить человеческий род босым и голым, и исчез, как и родственник Ильи Ильича в чине генерала.
Оказалось, что старик знал грамоту и писал мемуары с дарственной надписью, которую сподвижники оценивали во сто крат дороже самих мемуаров, заполнивших все отечественные и зарубежные прилавки. Слава являлась Ильи Ильичу и в словах хранителя музея, который отзывался о Илье Ильиче как о великом земном провидении. И даже такое слово вылетало из уст хранителя музея. Старик пытался ускользнуть от славы в свою сторожку. Но его жизнь принимала совершенно загадочный для него характер.
Для Ильи Ильича устраивали праздничные вечера по случаю дня его ангела с пушечной стрельбой и народными гуляниями, портретами на бумажных змеях, торжественные вечера с читками лекций о его детстве, юности, шалостях, играх, но это были не детские шалости и игры, а проявление каких-то справедливых и бунтующих помыслов, хотя Илья Ильич знал, что не только в детстве, но за всю свою жизнь он никогда не бунтовал, но крепко был порот шашкой деда за то, что однажды зашел в церковь вместе с прадедом, которого тоже достала шашка деда за пасху и крашенные яйца. Не обошла старика и могущественная театральная слава, и многие даже знаменитые артисты резко высказались друг против друга за право представлять Илью Ильича на сцене. Скульпторы никак не могли прийти к соглашению из-за бронзовой скульптуры Ильи Ильича, которая должна была стать венцом всех скульптур. Композиторы... композиторы тоже служили Илье Ильичу и искусству. На свет вытаскивались нянечки и кормилицы Ильи Ильича, родственники и прародственники из таких глубин, заглянуть в которые просто немыслимо, однако некоторые заглядывали, находя живительные источники, питавшие Илью Ильича. Оказались у Ильи Ильича и дети. Они приходили со внуками и правнуками. Пришлось ввести специальные родственные часы приема, секретарей в белых костюмах. Дети Ильи Ильича устраивали скандалы, если Илья Ильич не признавал их, интриговали против секретарей в белых костюмах и в конце концов изжили их, оставив Илью Ильича на попечение родственных чувств. К этому времени Илья Ильич стал чем-то похожим на мужа всех жен, отца всех детей, дедушку и прадедушку всех внуков и правнуков. Илья Ильич перерос человека заграничного рода Давида, отнял у него славу, на что посрамленный Давид, если б умел говорить, высказал бы ему много разных слов. Величественная тень Ильи Ильича достигла самых отдаленных окраин планеты. Имя Ильи Ильича профессора, оригинала... выражалось во всех ученных степенях и научных областях. За его именем находились в очереди. Он становился похожим на пророка, перст которого с удивительной быстротой ввергался во все стороны человеческой жизни.
Впрочем, находились и такие, что распространили слухи о вздорном характере Ильи Ильича, который требовал, чтобы его называли Ваше превосходительство", "Ваше высочество", "Ваше сиятельство", который хотел стать императором, фельдмаршалом и якобы посягал даже на фараона Рамзеса Великого. Находились и другие, которые удивлялись странным попыткам Ильи Ильича, становившегося все яростней в своем сопротивлении славе, так что его подготовка к показу занимала недели, а то и месяцы, в течение которых старика приходилось увещевать, уговаривать, брызгать святой водой и прибегать даже к новейшим средствам гипноза и знаменитым иностранным специалистам, хранитель музея объяснил великими странностями величайшего человека, ставшего в такой ряд... Хранитель музея давал понять, что нет еще такого слова, которое смогло бы выразить все величие Ильи Ильича.
Чтобы как-то успокоить и усмирить Илью Ильича, хранитель музея пускался во всякого рода изобретательства. Он вернул старику его любимого кота Степана и мышей, живших со сторожем в сторожке, но сбежавших на самый конец города, напуганных небывалыми происшествиями. Но Степан, мыши и Илья Ильич яростно набрасывались на сподвижников, кусали их, и хранитель музея прибегал к успокаивающим действиям. Степан, мыши и Илья Ильич засыпали, и величественная спина земного провидения во всем белом вновь открывалась посетителям музея, вдоволь перед этим налюбовавшимся знаменитой шашкой и даже насмеявшимся над Давидом, поза которого, как утверждали, становилась все более невзрачной и невеличественной, а лицо угрюмым, словно он собирался бежать из музея.
Во время снов Ильи Ильичу тоже не было покоя. К нему являлся Давид, грозил, советовал вести себя поприличней и не быть выскочкой, а лучше всего убираться из музея, а не то... Давид потрясал железной кольчугой какого-то древнего рыцаря и обещал заковать в нее Илью Ильича. За Давидом появлялся дед... тоже грозный и суровый, с шашкой, обвинял внука в жульничествах, похищении незаслуженной славы и обещал проучить зарвавшегося внука. Дед и Давид называли Илью Ильича самозванцем и каждый раз во сне подвергали старика участи всех самозванцев, так что он просыпался в холодном поту.
Возможно, что со временем Илья Ильич смирился бы с бременем славы, переплавил бы Давида, запретил бы деду являться ему во сне, вытащил на свет еще небывалые реформы, возможно, что Степана и мышей после жизни великого человека пустили бы под скальпель, набив тряпками, соломой, превратив в чучела, если б Илью Ильича не ждали новые перемены, объяснимые разве что теми желаниями, которые появляются у великих, когда их выталкивают в шею, не считаясь с тем, что на шее великого некогда покоилась величественная голова, дослужившаяся до простого тычка в затылок.

III

Илью Ильича готовили к очередному к очередному показу, ожидая приезда высоких дружественных заграничных гостей. Мыли, стригли, красили, ворочали из стороны в сторону, наводя отечественный блеск и лоск. Парикмахер трудился возле бороды Ильи Ильича ножницами не хуже, чем дед Ильи Ильича шашкой в свое время и удивлялся тонкости и эластичности волос великого человека, хотя они жгли его руки, как крапива, он даже вскрикивал, но так вскрикивал, что человек, стоявший возле Ильи Ильича и внимательно наблюдавший за ножницами парикмахера, ничего предосудительного в его голосе не находил. Массажист при каждом прикосновении к коже великого человека, которую без труда можно было собрать в гармошку, восклицал "О!", тем самым высказывая свое восхищение и не оставляя никаких сомнений в чистоте своих мыслей, портной... впрочем врачевателям и снабженцам, занимавшимся декорацией сторожа ничего нельзя поставить в упрек. Они трудились не покладая рук, понимая всю значимость предстоящего высокого визита, ложившегося бременем не только на Илью Ильича, но и Степана, одетого по такому случаю в парик седого цвета, и мышей, постриженных под бобрик. Хранитель музея и сподвижники Ильи Ильича сидели со словарями и, заглядывая в них, бормотали: "по-ихнему так, а по нашему вот как?". Подсунули такую книгу и Илье Ильичу, но старик выразился известными русскими словам, которые производят сильное впечатление на иностранцев и они запасаются ими, как запасаются матрешками и прочими нашими сувенирами. Вначале все одобрительно покивали, а потом побледнели. В то время, когда хранитель музея лихорадочно совещался со сподвижниками, как бы Илья Ильич не прошелся подобным словом по высокому визиту - в музей явился человек.
Был он с большой сумкой и с недовольным выражением в лице. И без всякого окружения. Хранитель музея махнул рукой, и сподвижники Ильи Ильича, открыв рты, уже хотели поприветствовать человека по-заграничному, как человек открыл сумку, выбросил из неё шашку и достал старика ногой. Поступок человека привел вех присутствующих в изумление. Парикмахер от злости отхватил полбороды сторожа, несмотря на то, что раньше немел от одного прикосновения к ней, добрался бы и до носа старика, если б не массажист, так хвативший старика по спине, что тот даже вскрикнул "ой!".
Через два часа возле музея собралась огромная толпа. Никто не мог толком объяснить в чем дело. Даже дежурный страж уличного порядка, отслеживавший очереди в винном магазине и бывший в курсе всех дворовых известий, растерялся и по давней привычке начал срывать погоны и стягивать мундир. Такая поспешность вызвала другую поспешность, и по толпе прошел слух о чужеземном нашествии, который вызвал у толпы совсем не те чувства, на которые рассчитывал народный лектор, читавший лекции о народности, известный в ученом мире как тонкий психолог и знаток отечественного патриотизма.
Чужеземное нашествие взбудоражило толпу. Послышались голоса, среди них выделялся хорошо поставленный голос ранее знаменитого артиста, который мастерски исполнял все чужеземные роли, вызывая тем самым симпатии публики и зависть артиста, игравшего отечественные роли, и который написал вдохновенную статью, где доказывал, что тот артист вовсе не артист, а истый чужеземец, все его родственники тоже чужеземцы и пробрался он на народную сцену, чтобы позорить отечественное искусство. Артиста - чужеземца выгнали, чуть было не выслали за границу, но потом решили, что талант за границей - вещь вредная. Изгнанный артист долго мыкался, а потом устроился истопником при клубе народной самодеятельности, топил печь дубовыми поленьями, пел частушки под баян, так притопывая ногой, что баянист ругался и сбивался с песенных частушек на военные марши.
Чужеземное нашествие оказалось  неожиданным и для известного общественника, отставного генерала - пехотинца, который, выйдя на пенсию, записался в клуб юных моряков с надеждой оставить свой след не только на суше, но и на воде. Генерал - пехотинец, прибрав юных моряков к рукам, уже числился в юных летчиках и юных космонавтах, подумывая о своих отпечатках в атмосфере и выше.
Появился какой-то старый солдат, сделал под дробь, на плечо, коли, к ноге, прошелся даже по-пластунски, чем вызвал особое восхищение разносторонностью навыков, одолел каменный забор, а, увидев генерала - пехотинца, промаршировал и так щелкнул, став навытяжку перед отставником, что тот беспокойно спросил: "Ты что?". Солдат молчал, в душе ожидая приказа. В его ушах стоял непрерывный бой барабанов, слышался зов трубы, молодцеватые выкрики, которые искусно воспроизводил его сосед, за что чужеземцы лишили его руки и ноги, а полководец - мемуарист чуть не головы за недоблестные слова, сказанные солдатом полководцу после прочтения мемуаров. Перед глазами солдата мелькали исконные лица врагов в шлемах, касках, с щитами, мечами и даже стрелами, о которых солдат читал в истории, написанной победителями с тем блеском, который они проявляют не на полях сражений, а в летописях.
Сумятица всё больше увеличивалась, началась давка, когда к музею стали подтягиваться колонны юных пехотинцев, моряков, летчиков во главе с генералом - пехотинцем, рядом с которым вышагивал заслуженный деятель. В чём он был заслужен - никто не знал. Поговаривали, что он очень хорошо читает со сцены сказки всех народов, а в перерыве между сказками еще лучше исполняет танцы народностей и даже поет вокалом. Генерал - пехотинец хриплым голосом выкрикивал команды сразу для трех родов войск, отчего солдаты суши давили на солдат воздуха, а солдаты воздуха на солдат моря. Возникла такая неразбериха, что заслуженный деятель, уже подобравший танец победителей и вспомнивший сказку о грозных завоевателях и даже поставивший свой вокал в самое похвальное положение, был сбит марширующими колоннами, от топота которых проснулся старик-дворник, которого считали мертвым, так как он недвижимо лежал ужо третьи сутки, и все, проходя мимо, спорили, когда же его будут хоронить. Оживший мертвец, увидев пожарников, которые лихорадочно выискивали отблески огня, и почувствовав сухоту в горле закричал "Воды!". Истомившиеся пожарники направили воду на голос, тотчас последовал другой крик, возвещавший о "потопе". Вода, обрушившаяся на толпу, и гул, поднявшийся над ней, вывел из оцепенения признанного ученого недр, заведовавшего вулканической кафедрой в одном институте.
Вулканолог, обладавший зычной глоткой, возмужавшей в научных спорах о грозных явлениях природы, незамедлительно подал свой голос в защиту землетрясения. Землетрясение вызвало еще большую панику, начали кричать о каких-то невиданных грозных явлениях природы... конце света, страшном суде... Появились служители культа в черных сутанах, грешники и кающиеся, в числе последних атеист, ранее разносивший в пух и прах архангелов, трубный зов, мистические числа и восхвалявший силу атома. Одна научная кафедра тоже не осталась в стороне, и поклонники теории пришельцев уже довольно потирали руки, готовясь к встрече с отдаленными братьями по разуму, а их противники с реалистическими взглядами, которыми они выслужили и должности и пенсии, готовили контраргументы, когда из музея вышел дворник и, крякнув от досады, попытался переломить шашку о колено. Все утихли, а атеист, уже успевший осенить себя крестом и натянувший черную сутану, пробормотал: "Так вот оно что". Тотчас вспомнили Илью Ильича и тотчас забыли. Дружественным иностранным гостям сообщили о его болезни, одна газета даже напечатала некролог о смерти Ильи Ильича, о котором скептически отозвался иностранный голос.
Перемены сначала с удивительной быстротой охватили музей. Шла такая кутерьма и путаница, что даже иностранный голос, вещавший зло и язвительно, сбился с толка и понес небывалую околесицу, его поклонники махнули на него рукой, усомнившись в здравии ума его. Ничего вразумительного не мог сказать даже самый известный наблюдатель - исследователь. Он по школьной привычке грыз ручку и после каждого дружного выкрика толпы, означавшего появление личности, которая возвещала порядок, благоденствие и процветание, торопливо записывал личность в тетрадь в клеточку, а его сподвижники лихорадочно разыскивали ее следы и отпечатки в великих знамениях прошлого. Следов личности, как правило, в знамениях не находилось и их приходилось создавать научным воображением. Новая личность, еще не успев как следует очернить своего предшественника, который в свою очередь чернил другого предшественника, так что трудно было разобраться в великодержавных красках, сменялась еще более новейшей, возвещавшей еще больший порядок, благоденствие, процветание... Все улицы были запружены шествиями. Всё было похоже на карнавал. Появились какие-то светлости, высочества, величества, мессии, авантюристы... другие вершители человеческих судеб с великими откровениями, прорицаниями и пророчествами.
Во время этих событий Илья Ильич сидел в комнатке с клетчатыми окнами, где уже находился и хранитель музея, который и признался, что всё произошло по благородному вдохновению. Хранитель музея после этого кудa-тo исчез, а старика вернули в сторожку. Долго не знали, как поступить с шашкой деда Ильи Ильича, но потом махнули на шашку, решив лишний раз не тревожить общественное спокойствие. Слишком много было претендентов на шашку, среди них весьма влиятельных.

IV

Оказавшись вновь в сторожке, Илья Ильич попытался вернуть свое прошлое мастерство. Мастерство ушло незаметно. Старик поймет, что оно не вечно, как не вечен и он сам.
Ему будет жаль своих рук, которые болтались, словно из них вынули кости. Илья Ильич почувствует неуверенность, глядя на полочки, ниши, забитые инструментами, на верстак, крючки, на которых висели молотки, отвертки, словом, его бывшая сила, которая была силой, когда сам старик имел силу. И еще долго сторожка будет иметь прежний вид, но пройдет время и прежний вид приобретет вид разрушения. Все потускнеет, запылится, заржавеет... даже верстак, сколоченный из шпал, осядет, сгорбится и потрескается, как и лицо старика. Оставшись один, без своего привычного занятия, Илья Ильич задумается о своих руках, способных разве что болеть и мерзнуть от холода. Илья Ильич почувствует, что человек не сможет никогда сохранить в себе то, что дала ему природа и что он создал сам. Эти мысли были и раньше. Старик не откроет новых мыслей. Он просто почувствует старые. Илья Ильич будет слышать голоса во дворе музея, шарканье метлы дворника. Та жизнь станет для него одним шумом. Постепенно у старика обострится слух и по слуху он определит, что в музее новый сторож, что у сторожа протез, на пятачке протеза прибита подковка, которая звенит, когда старик упирается протезом в асфальт .Илья Ильич даже догадается, что кабинет хранителя музея спустят со второго этажа на первый, сделают лифт, надстроят еще несколько этажей... Старик научится думать вслух. И странным, незнакомым покажется ему собственный голос, который вначале даже будет пугать его. Илья Ильич избавится от бормотанья, сиплых и глухих звуков. Он как-то окликнет нового сторожа. Вместо ответа в заброшенную сторожку влетит камень, ударит старика по ноге, новый сторож ругнется, пожалуется на крыс сотрудникам музея, а сотрудники посоветуют ему то, что советуют в таких случаях: крысоловку и кошку. Через некоторое время двери в заброшенной сторожке забьют. Глядя на заколоченную дверь, Илья Ильич испугается и попытается выдрать гвозди, но их вбили прочно. И старик отчается. Что-то сильно похожее на злобу, зависть и обиду к тому миру почувствует Илья Ильич. Какие мысли были у старика! И не дай Бог, если б он смог их осуществить. Отчаяние придаст ему силы и он выберется из сторожки. Словно приведение старик будет ночью бродить возле музея, заглядывать в окна, красться по этажам... Беспокойные слухи поползут по музею и наговорят всего о ворах..., которых видели собственными глазами, хотя эти глаза на ту пору дремали или выискивали подходящее место, куда бы спрятать приглянувшуюся вещь и нечистую силу и под шумок этой нечистой силы нагадят и нашкодят друг другу. Старик станет отвинчивать вешалки. И пальто, плащи, шапки будут валяться на полу до тех пор пока старик вновь не водрузит вешалки на место. Но злоба и обида пройдут. И должно же что-то прийти на смену ушедшему. Не может не прийти! И на смену ушедшему придет Илье Ильичу мудрость его собственной жизни.
Сколько раз старику казалось, что тот мир умер. Не он, а именно тот мир. Его не страшила собственная смерть. "Человек боится болезней. Они отнимают силу, здоровье, и ты становишься другим и пугается этот другой, потому что знает: жить нужно, но уже не так, как жил. Ведь болезнь что-то отняла у меня. Человек страшится чужой смерти. Она напоминает о существовании собственной. Нельзя пережить собственную смерть. Можно пережить только ее приближение... "Чувства Ильи Ильича напоминали чувства человека, который видит, как умирает его близкий, только близким для старика становился тот мир. Оставшись один, старик поймет, что служил он только себе и лишь потому мог служить другим. "А если б я жил для других, я бы и жил, как другие. И на моем месте был бы иной человек; как на месте моей молодости - моя старость. Но и старость служит мне. Она не помеха. Что приходит неизбежно, не может быть помехой". Так думал Илья Ильич. У него ломило в висках, потому что никогда он так много и именно так не думал. Раньше было проще, и Илья Ильич это почувствует. Он видел свои руки и видел цело своих рук. "Разве я сомневался тогда, как сейчас? Вещи выходили из моих рук и попадали в другие. Если вещь не брали, я знал: она плохая. А сейчас? Как я могу узнать: правильны мои мысли или нет? Нужны они или нет? У меня нет ни единомышленников, ни друзей. Никто не говорит: ты прав, старик, как никто не скажет: ты не прав, старик. Я должен просто верить, что мои мысли правильны. Неужели моя голова и руки жили отдельно? И так же отдельно трудились? Не знаю. Но знаю, что мои руки умерли, а голова еще нет. Я прожил свою особую жизнь. И в моей жизни должна быть моя истина. Я не мог жить чужой истиной. Да и любой другой человек не может. Каждый человек живет по своей истине. Её нужно только понять. Может я не хотел трудиться, но я трудился, потому что иначе жить не мог. И природа тоже трудится, потому что иначе тоже жить не может. У природы нет: хочу или не хочу. Моим трудом пользовались другие. Он был им нужен. И если кто-то сверх меры брал мой труд, другому оставалось меньше. Я никогда не задумывался: правильно ли поступал тот... кто-то...? А если бы задумался? Я бы понял, что тот... кто-то... не прав, и стал бы доказывать его неправоту и занялся бы не своим делом. И другому оставалось бы еще меньше от моего труда. Я многих вещей не понимал. И это хорошо. Понимание пришло, когда я стал совсем стар. И если б я захотел сейчас что-то разрушить, я бы не смог это сделать. Может быть, этим и хороша моя старость...". Старик знал, что его мысли можно понять, но жить ими - это поступать так, как поступал он. "Но поступать так, как я - это нужно стать мной, именно мной. Природа всю жизнь трудилась надо мной. И ей столько же лет, сколько и мне. А повторить мой путь - это повторить его в природе... там, где я и сам не знаю...".

Рецензия в виде письма

Уважаемый Валерий Андреевич!

Своей фразой о том, что Вы "автор более, чем 200 книг по прикладной тематике", меня немало озадачили. Мои успехи в 20 раз скромнее, застрявшие в издательствах рукописи по причине кризиса  их не очень-то повысят. А тут Вы еще сообщили, что есть  еще повести и рассказы, написанные "в разных стилях"! Но когда я стал читать Вашу рукопись  "Бурлеск",  моя тревога  постепенно исчезла. По причине того, что Вы, несомненно, обладаете способностями к литературному творчеству.

Думаю, не ошибусь, если стану утверждать, что Вы переполнены  образами, мыслями, замыслами и что всё это требует выхода. Это и хорошо, и плохо.  Слава Богу, Вы не графоман, страсть к сочинительству у Вас не злокачественная, а естественная  потребность одаренного человека высказаться, донести до других людей все, что у автора на душе. И сказать есть что. Но плохо  то, что побудительным  мотивом, спусковым крючком  для творчества  является исключительно Ваш внутренний мир, а не процессы, события, явления, происходящие в обществе, стране, мире. Вашу бы энергию и напор  да использовать, как говорится, в мирных целях. Точнее - для создания самобытных, ярких и нужных людям произведений. Но для этого Вам не хватает сугубо писательского опыта, умения с наибольшей точностью донести до читателя свои мысли и тревоги.

В каждой Вашей фразе  как бы толпятся сравнения, эпитеты, ассоциации, им тесно, они врываются в сознание читателя. Надо отдать должное, они, как правило, не банальны, не затасканы другими авторами. Это свидетельствует о наличии своего взгляда на жизнь. А он сказывается на стилевых особенностях авторской манеры. Писать же в «разных стилях» - это или кому-то подражать, или кого-то пародировать. Писателю очень важно осознать особенности и закономерности своего стиля, оригинального, неповторимого, естественного – этого вполне достаточно для плодотворной     литературной работы.

«Бурлеск» написан в несколько архаичной манере. Мне показалось, что так писали во времена Гоголя. Хорошо это или плохо? Все зависит от содержания. В произведении должно быть в наличии то, что называется единством формы и содержания. Они друг друга определяют и формируют. Можно написать современное произведение в такой манере?  Думаю, что можно. Если это, разумеется, не нарочитое манерничанье.

Рассказ, а это явно рассказ, у Вас не получился. Потому что Вы увлеклись описаниями того, что происходит с героем, не придав никакого значения   убедительности  этой истории. В самом деле, почему вдруг Илья Ильич стал вдруг знаменитым? И почему –  забытым всеми? Я думал, что название «Бурлеск»,  переводится он на русский язык как шутка,  даст ответ на эти вопросы. Но это и преувеличенно-комическое изображение, в том числе и в литературе, наконец, это  и жанр в шуточной   поэзии. Никаких ответов в тексте на этот счет нет.

Как бы я написал бы этот рассказ? Пожалуйста. Если шутка, то можно предположить, что какой-нибудь тележурналист  со своим приятелем-предпринимателем заключил пари, что сделает любого человека знаменитым. Мол, «ящику» всё под силу. Случайно попался на глаза Илья Ильич. Фамилия у старика, допустим, громкая. Скажем, Скобелев. Никакого отношения знаменитому генералу Скобелеву отношения он не имел. Журналиста это не смущает, он придумывает старику историю, да так убедительно, что Илья Ильич сам поверил в нее. Поэтому и стал знаменитым. Но коллега журналиста не считает себя проигравшим, требует от журналиста, чтобы тот вернул старика в прежнее состояние. Журналист, не отягощенный нравственными нормами, обвиняет Илью Ильича, что он самозванец, старик становится изгоем,  пытается вернуться к прежней жизни, но  это у него не получается. О чем будет рассказ? О безнравственности нынешних СМИ, наплевательском отношении к человеку, ради наживы, выгоды, доходной рекламы они готовы  на всё, в том числе и растоптать любого. Это одно из множества  возможных литературных решений. Если Вам нравится – пожалуйста, такое решение или ему подобное в Вашем распоряжении.

Надеюсь, что в Вашем компьютере есть функция «Правописание». Просьба использовать ее обязательно, обращать внимание на подсказки, где поставить запятую, присмотреться к предложению… Вообще для пользы дела  полезно тексты переписывать от руки, а потом вновь набирать на компьютере – виднее станут стилистические и грамматические ошибки. Извините, но рассматривать рукопись построчно, оценивать текст  детально, у меня нет возможности. Надеюсь,  Вы сам доработаете произведение.  Единственное, что могу  - высказать свои замечания по телефону. Мой номер...

Посоветовал бы Вам  поучаствовать  в творческом конкурсе и  поучиться литературному умению на Высших литературных курсах. Но не знаю, сколько Вам лет, насколько позволяют решиться на такой шаг житейские обстоятельства. За два года Вы совершили бы в своем творчестве рывок. И.Гончаров занялся писательством в 52 года и стал классиком.

Желаю творческих успехов!

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>