Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала


35
Были сложности дома. Вообще для меня эта тема крайне неприятна. Однако обойти ее молчанием не могу. Наша семья всегда была на удивление не дружной. Не было понимания между матерью и отцом. Они бесконечно ссорились, выясняли отношения. Только к концу жизни отца между родителями установился мир и, кажется, пришло понимание того, что делить им больше нечего.
Раскол между родителями не мог не сказаться на отношениях детей между собой. Они были попросту враждебными и жестокими. Вот пример. У меня с детства были полипы в носу. С трудом проходил воздух через ноздри и я, как это называли дома, носом «кхукал». Однажды нос особенно заложило, и я безуспешно пытался протолкнуть воздух сквозь ноздри. И вдруг удар. Кровь хлынула из носа. Это сестре Раисе надоели мои потуги, и она, старше меня на двенадцать лет, со всего размаху ударила твердым переплетом книги по лицу. Вместо того, чтобы взять брата, которому  было десять лет, за руку и отвести к врачу. Между прочим, произошло это в то время, когда я помогал ей нянчить двойняшек Веру и Надю.
Брат Виктор не лучше относился ко мне с самого детства. Поскольку родители разводились, я оставался с матерью, а он - с отцом. Потом, когда родители сошлись, он, видимо, из протеста «уходил из дому». То есть не приходил домой ночевать и есть. Но старался находиться на виду. Чтобы на призыв матери: «Виктор, иди есть!», ответить гордым молчанием.
Свои «уходы» он подгадывал ко времени половодья Донца. Вода подходила к железной дороге, бывало, почти к крыльцу нашей хаты. У отца была лодка, и Виктор делал ее источником своего существования. Катал на ней ребят и девчонок, а поскольку он «ушел из дому», то они приносили ему еду. Все могли кататься, но только не я. Он к лодке и близко меня не подпускал, хотя я на посудину имел нисколько не меньше прав, чем он. Однако он, если я появлялся на берегу, приглашал в лодку всех желающих, чтобы по-мазохистски досадить мне. За что?
Относительно братские отношения у нас были, когда учились в техникуме. Там было все на виду, и он сдерживался.
Не исключаю, что крайне неуютная атмосфера дома сделала меня мечтателем. Вынудила свою жизнь сделать совершенно другой. В конце концов, сделала литератором, чтобы уйти от «свинцовых мерзостей жизни», как выразился Горький, в нереальный мир чистых помыслов и чувств. Но от «свинцовых мерзостей» уйти так и не удалось.
Виктор строил новый дом, но когда я после службы вернулся в Изюм, стройку заморозил. К сожалению, он всю жизнь подозревал во мне соперника по родительскому наследству. Я к этому относился до определенной поры философски. Мать говорила мне, что Виктор считает меня пьяницей - ко мне по пять раз в неделю приходил Чалый, чтобы поправить здоровье вином, которое делал брат.
Как-то Виктор Андреевич завел разговор о том, где бы ему достать силикатный кирпич на облицовку дома. Виктор Чалый вызвался помочь. Было решено вместе со мной ехать в Донбасс. Брат дал мне денег, и мы поехали. Несколько дней Чалый водил меня по своим старым знакомым. Выпили прорву спиртного, однако дело сделали.
- Где кирпич? - спросил меня Виктор Андреевич, когда я вернулся.
- На днях должен придти вагон.
Брат не поверил мне. Его черти колотили, когда я и Чалый выбивали этот злосчастный вагон. Он говорил матери, что Сашка, то есть я, с Чалым прокутили деньги, и вот - ни кирпича, ни денег. Я успокаивал мать, уверяя, что кирпич придет. Она спрашивала, а почему нельзя было привезти кирпич грузовиком? Да потому, отвечал я, достать вагон кирпича было легче, чем грузовик. Но проходили дни, а вагона все не было. Я не находил себе места. В конце концов, долгожданный вагон пришел - пятьдесят тысяч кирпичей, тогда как брату нужно было всего несколько тысяч. В результате этой операции Чалый поправил свое финансовое положение и укатил в Киев.
Но решение вопроса с кирпичом только усилили подозрения брата. Мои уверения в том, что мне ничего не нужно, не доходили до его сознания. Подогревали подозрения и слова матери о том, что ее комната в новом доме достанется по наследству мне. Мне вся эта бодяга надоела, и я ушел жить к сестре Раисе Андреевне, на хутор Диброва. Там и прожил полгода, пока не перебрался в Москву.
Между прочим, Виктор Андреевич приступил к достройке дома лишь после того, как я получил квартиру в Москве. Когда пришло время делить наследство, я отказался от каких-либо прав в его пользу. И уговорил сестру сделать то же самое. Только после этого он поверил, что я от своих слов никогда не отказываюсь. И даже, много лет спустя, когда мне выделили участок под дачу в Красном Осколе, предложил строить себе дом-дачу на его участке, но я на это не решился.
Слишком неприятный осадок остался у меня после многочисленных ссор матери с братом, брата с сестрой. Они постоянно втравливали меня в свои дрязги, перетягивали на свою сторону. Однажды зимой, получив душераздирающее письмо, я бросил все и уехал в Изюм. С температурой, поскольку находился «на больничном». Но ничего не обнаружил такого, что требовало бы моего срочного приезда.
После этого я решил держаться как можно дальше от родственников. На это последовала реакция сестры, что мать подаст на меня в суд, чтобы с меня взыскивали алименты на ее содержание. Угроза пришла в то время, когда меня не печатали, безденежье было такое, что я продал на Арбате даже свое обручальное кольцо.
Но моя поездка за кирпичом брату все же аукнулась. Сгорел дом у родной сестры жены брата, и он поехал в Донецкую область за кирпичом. Когда въехали на территорию Изюмского района, грузовик задержали, а заодно и легковую машину брата. Конечно, Виктор Андреевич в панике позвонил ко мне, чтобы я, пока кирпич и легковую машину не конфисковали, переговорил с первым секретарем горкома партии. Думаю, что эта ситуация напомнила брату, сколько нервов стоил мне его кирпич.
Тогда Изюмом командовал Сабельников Кузьма Евтеевич, с которым у меня были добрые отношения.
- Скажите ему, чтобы он зашел ко мне. Все будет нормально, - успокоил меня Сабельников.
Кстати, легковую машину для брата я получил в Союзе писателей. Года три он писал мне еженедельно письма, напоминая, что ему нужен мотоцикл с коляской. Все привозят из Москвы мотоциклы с коляской, а он корзины с клубникой возит велосипедом. Куда бы я ни ткнулся - никто не знал, где можно было купить этот растреклятый мотоцикл с коляской. Наконец я, посоветовавшись с Кимом Селиховым, написал Виктору Андреевичу, что мне гораздо проще купить легковую машину, чем мотоцикл. И купил.
Но дело в том, что машина могла числиться только на мне. Ездил братец несколько лет на ней с московскими номерами. И опять подозрения - теперь на тот счет, что я хочу завладеть его машиной. Чтобы переоформить через комиссионный магазин куплю-продажу на его имя и речи не могло быть - он за копейку удавится. Тогда существовал идиотский порядок, когда автомобили могли дарить только родители детям или дети - родителям. И оформлялись эти сделки в громадном Советском Союзе исключительно в нотариальной конторе № 1 на улице Кирова, которая нынче опять стала Мясницкой. И пришлось мне, к немалому удивлению видавших виды нотариусов, дарить злополучную машину семидесятипятилетней матери! И опять подозрения: в том, что я мог сделать так, чтобы оформить машину на брата, но не захотел. А оформил на мать, чтобы она могла держать его в руках… Потом он пытался заставить меня доставать новую резину на машину, хотя в Краматорске мог купить по той же цене. Ездил черт знает на каких колесах, хотя после распада Советского Союза на сберкнижках у него пропало столько денег, что хватило бы на полдесятка новых машин.
Сколько же надо было иметь терпения, чтобы вынести всю эту несправедливость и дурь! Только к шестидесяти годам я  окончательно расплевался с изюмским «наследством». И хотя очень люблю свою малую родину, по этой причине практически в каждом произведении упоминаю Изюм, но стараюсь там не появляться. Уж слишком родственнички отравили и обгадили всю душу. В последний раз, когда я вернулся из поездки на родину, сразу угодил в реанимацию кардиологической больницы. Все, больше не поеду.
Но и надо отдать должное брату и его жене Нине. Каждое лето наш сын уезжал в Изюм к бабушке. Поскольку у брата детей не было, то они полюбили нашего сына, как своего родного. И он полюбил их, полюбил Изюм. Каждое лето уезжает туда в гости.
Порой, когда вспоминаю брата, сердце мое сжимается от боли, жалости к нему. Конечно, когда он убедился, что я никоим образом не угрожаю его благополучию, отношение ко мне его стороны во многом изменилось. Но в моей выжженной душе не осталось ничего похожего на братские чувства. Я не помню, чтобы мать, брат или сестра спросили меня: а что тебя волнует, над чем ты сейчас работаешь, что пишешь, какие у тебя проблемы именно в работе, в твоем творчестве? Ни разу! У меня создалось впечатление, что мои книжки читала лишь мать. Ни одного разговора с братом или сестрой о моем творчестве! Здесь можно речь вести не о родстве душ, а о фантастическом, чудовищном отчуждении.
Видимо, я и в детстве был для них не очень-то понятным. Пишу об этом не потому, чтобы убедить читателя в том, какой я хороший, а они плохие. Нет, все хороши… Мы совершенно разные люди, родственники лишь на генетическом уровне. И только… В том, что я остался для них непонятным и непонятым - прежде всего моя вина. Не хватило у меня ни такта, ни терпения, ни умения наладить с ними хорошие отношения, такие, какие у меня, например, с племянниками Анатолием и Николаем Ольшанскими.
Генетика же сыграла злую шутку с братом и его женой. Однажды, когда он приехал в Москву, я по дороге от метро ВДНХ домой, на 2-ю Новоостанкинскую улицу, очень жестко сказал ему:
- Допустим, ты купишь еще себе два пальто. И Нина купит себе еще три. Во имя чего? Что дальше? Взяли бы ребенка на воспитание что ли…
Они так и поступили. Взяли девочку, которую бросила мать-кукушка. Девочка была слабенькая, два года прожила в больнице. Они ее выходили, выучили, выдали замуж. Относились к ней, как родной. И долго скрывали, что она приемная дочь. Для того, чтобы сохранить эту тайну, подумывали даже выехать из Изюма. Но тайну соседи-доброхоты девочке рассказали. Это отдалило ее от приемных родителей. Потом над приемной дочерью стали властвовать гены ее мамаши. Она отдала на воспитание свою дочь Виктору и Нине. Яблоко недалеко от яблони катится. Но куда же я закатился и почему?
Гены властвуют над всеми. Я не боролся с ними и - дело безнадежное, но вынужден был бороться за место под солнцем, за право реализовать самого себя. О людях всегда думал гораздо лучше, чем они на самом деле были. Полагал, что у них презумпция положительности, достоинства, хорошести, что ли, соответственно к ним так и относился. Это результат умозрительного, книжного самовоспитания, формирования своего внутреннего мира на основе традиций русской литературы 19-20 вв. Отсюда и мой разлад со временем, и мое трагическое одиночество среди современников. Хотя я, как и все люди, с полным основанием могу сказать им: "Я - то, что вы из меня сделали. Своего рода зеркало, вглядевшись в которое, вы видите плоды своей работы. Я хотел стать гораздо лучше, чем есть, но вы не позволили мне эту роскошь".
Что же касается семейных истоков, то я пришел выводу: на нашей семье самым пагубным образом сказалось то, что у наша мать в шесть лет осталась круглой сиротой. Да еще с трехлетним братом Иваном на руках. Благодаря злосчастной революции 1905 года, которая, как, оказалось, прошлась и по нашим судьбам.
Ребенку, особенно девочке, нужна материнская любовь и ласка. Вместо них матери пришлось бороться за свое существование, за кусок хлеба, одежду, крышу над головой. Она выросла в атмосфере постоянной борьбы и без нее не могла жить. Боролась с отцом, боролась с нами, часто сталкивая нас между собой. По причине того, что не познала материнской ласки и любви, она обделила ими и нас. Она любила нас, но разумом, а не сердцем. Ей было присуще высокое чувство родительского долга, но не более того. Она прожила страшную и тяжкую жизнь, но сделала все, чтобы мы учились и «вышли в люди».
Я с ужасом думаю о миллионах беспризорных детей в странах бывшего СССР. Только за одно это Горбачев и Ельцин заслуживают пеньковой веревки. Несчастные дети, брошенные матерями-кукушками или бежавшими от спившихся или обколовшихся, потерявших облик человеческий родителей, передадут эстафету жестокости, бессердечия, враждебности ко всему окружающему своим детям и внукам. И пройдется по их судьбам эхо перестройки, бездарных и бесчеловечных реформ. Нравственное неблагополучие общества запрограммировано на поколения вперед.
P.S. образца 2006 года. Мой брат Виктор Андреевич не дожил до своего семидесятипятилетия  всего несколько недель. Умер легко: смотрел с внучкой Дашей, которая у них, а не у ее родителей находилась на воспитании, мульфильмы и потерял сознание. Спустя несколько часов умер в больнице от кровоизлияния в мозг. На похоронах было много людей, приехал мэр Изюма и редактор горрайонки. С горечью я думал на кладбище на окраине Моросовки, когда опускали гроб с телом брата, что мы так и не поняли друг друга, не сказали один другому братское "Прости..." Может, на том свете скажем?

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>