Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 


45
В ЦК комсомола не забывали обо мне, как спичрайтере. То заворг Виктор Волчихин вспомнит обо мне, и, поставив бутылку коньку, попросит  под него поработать над текстом доклада мандатной комиссии очередному комсомольскому съезду. Такой доклад – документ серьезный. Жанр вроде бы кондовый, но подсчитывалось число вспышек гарантированных аплодисментов, надо было предусмотреть и душещипательное место, чтобы из глаз Брежнева выкатилась горячая отцовская слеза.
Или вспомнят в отделе по работе с союзами молодежи соцстран, и включат меня в качестве научного консультанта в делегацию комсомола на фестиваль дружбы советской и немецкой молодежи, посвященный 30-летию Победы  в Великой Отечественной войне.
Всю жизнь ощущаю за спиной холодное и безжалостное дыхание войны. Великой Отечественной. Это я, принадлежащий к поколению детей войны. А как же не отпускала и не отпускает до сих пор война тех, кто ходил в атаки, кто горел в танках и самолетах, тонул в холодных водах, партизанил?! Уроки ее ни исследователями, ни писателями, ни народом, как следует,  не осмыслены, даже подлинная история войны еще не написана. Если было бы иначе - уменьшилось бы число горячих точек на постсоветском пространстве. И люди стали бы добрее, не так было бы уютно двуногим, которых даже назвать зверьем означает оскорбление  братьев наших меньших.
Каждое летие Победы - воистину праздник со слезами на глазах. Печально, что  победителей остается все меньше и меньше. Но еще горше - осознание того, что Великую Победу власть имущие не защитили и не удержали, растащили страну, то есть выполнили мечту Гитлера о развале Советского Союза. Что мы, страна-победитель, оказались как бы побежденными, а побежденные - победителями. И пылинка не слетела, не то что голова, с  плеч тех, кто совершил это преступление не века, а тысячелетия, вообще преступления № 1 во всей  истории России.
За свою жизнь я прочел немало книг о войне. Самый большой недостаток военной прозы - избирательная правда. Это характерно даже для хороших книг хороших писателей. Почти полвека не давали о войне говорить правду. А официальные истории войны попросту возмутительны: они сочатся ложью, в них разговор ведется о фронтах  и армиях, замыслах стратегических операций, в редких случаях он «опускается»  до конкретной дивизии. «Гениальные» замыслы стратегов иногда для оживляжа иллюстрируются донесениями политработников о храбрости и стойкости какого-нибудь батальона или даже  бойца имярек. Нынешний, как бы подход к войне с другой стороны, нередко рассчитанный на публикацию на Западе, чтобы там заметили и оценили, еще дальше от правды - вообще пачкотня и пакостничество…
Война - это не только  неизбежные страдания и лишения, не только подвиги, но и преступления. Расстреливали трусов и предателей, но расстреливали и за мелкие, несоразмерные с ценой жизни, прегрешения, расстреливали просто в устрашение других, как случилось с генералом армии Д. Павловым. На многие преступления сверхбдительный аппарат принуждения и наказания закрывал глаза. «Война всё спишет», «Кому война, а кому мать родна» - эти выражения слышал с самого раннего детства. Война рассматривалась как избавительница от прежних грехов, как индульгенция, возможность безнаказанного преступления,  средство обогащения - эта уродливая психология  дожила до наших дней, расцвела пышным цветом в  Нагорном Карабахе, Таджикистане, Абхазии, Южной Осетии, Чечне, Дагестане, собирает и сегодня свою кровавую дань. Безнаказанность преступников из начальников и начальничков, вековое бесправие «серой шинельки» стало и питательной средой так называемой «дедовщины», чудовищного падения престижа военной службы и авторитета армии.
К сожалению, мы никак не можем расстаться с их патологической психологией. До сих пор, например, в качестве особого героизма считается то, что во время русско-турецкой войны наши солдаты на Шипке сбрасывали на головы турок трупы своих убитых и окоченевших товарищей. Защитники Шипки поступали так от безвыходности и  безысходности,  а не из лживого, показного героизма. Но прославлять это - чудовищный вандализм, неслыханное надругательство над памятью павших воинов. Не случайно «трупозакидательство» вражеских траншей возродилось в годы войны. Пришло оно на смену хвастливому предвоенному шапкозакидательству. Командующие не решались наступать, не имея двух-трехкратного численного преимущества, а в бой гнали не только не вооруженных, но даже и  не обмундированных солдат - так было под Харьковом, когда под гусеницы двух немецких танковых армий Тимошенко с Хрущевым бросили сотни тысяч фактически безоружных бойцов.
После войны я видел вдоль дороги кучи их костей. В моем родном Изюме, награжденном орденом Отечественной войны, на горе Кремянец, о которой в «Слове о полку Игореве» сказано «О, Русская земле, ты уже за шеломянем еси…», сооружен мемориальный комплекс. Каждый год месяца два все власти и общественность только и занимались приемом и размещением тысяч участников боев, а еще больше - родных и близких погибших, приезжающих на День Победы отдать дань памяти. Сейчас Изюм - за границей, город и район нищие, и традиция фактически умерла.
Вдумайтесь в расхожие призывы, слоганы, по-нынешнему: «Стоять насмерть», «Драться до последнего солдата (или последней капли крови)»… Почему - насмерть, а не во имя  жизни,  победы? Ведь доблесть защитника Родины не в собственной смерти, а в победе над врагом! Почему - до последнего солдата, чтобы «серые шинельки» своей кровью смыли позор бездарных и трусливых приказов? Ну, а до «последней капли крови» - это вообще шедевр политической каннибалистики и вампиризма: человек, потерявший около двадцати процентов крови, попросту теряет сознание, «преступно» не желая расстаться примерно с четырьмя литрами крови, в которых столько последних капель!
Бесчеловечность, наплевательское отношение к жизни конкретного человека во имя мифически-счастливого будущего, торжество принципа «Жизнь - копейка», отсутствие заботы о населении ("Бабы нарожают!")  - все это слагаемые  чудовищной жатвы в  28 миллионов потерянных человеческих жизней.   Лучшие представители советского народа сложили головы на полях сражений, уцелели не многие. Ванька-взводный, как и его подчиненные, не ходил много раз в атаки. В одну-две…    
Л.Брежнев не случайно любил цеплять на грудь цацки - комплекс тыловой неполноценности его сжигал. Взгляните на  фотографию Брежнева перед парадом Победы, и все станет ясно. Пребывание на Малой земле в течение нескольких дней у  нас преподносилось как эпохальное событие и пример личной храбрости. А я, мать, сестра, братья,  соседи и  родственники вообще полгода жили на нейтральной полосе. Правда, я как-то сказал другу-блокаднику: «Вам хоть по 125 граммов хлеба выдавали, а нам - совсем ничего». В таком же положении оказались десятки миллионов советских людей, оказавшиеся на оккупированных территориях. .
Когда началась война, мне было полтора года. Но кадровики заставляли писать, наверное,  до шестидесятых или даже семидесятых годов указывать, что я находился на временно оккупированной территории. То есть мне вменялось в вину то, что я не «воевал» на Ташкентском фронте или что не взял в руки винтовку Мосина образца 1891/30 годов и лучше чем Тимошенко с Хрущевым изгнал с родной земли фашистов. Власть свою вину за оставление населения врагу перекладывала на него же!
Одна из основных причин трагедии Советского Союза в том, что к власти пришло поколение Брежнева. Поколение фронтовых штабистов, политработников, интендантов, наркоматских чиновников, гвардейцев Ташкентского фронта. У них была своя родная мораль, очень часто шкурная, жлобская, эгоистическая  и мораль выходная, на вынос, для показа в президиумах. Естественно, что эти две морали имели очень мало общего с моралью народа, который все ниже и ниже, беря пример с власть имущих, опускался в нравственном плане. В этой затхлой атмосфере шкурничества не могли не появиться обер-предатели Горбачев и Ельцин, которые в открытую стали насаждать пагубу и мораль предательства всего и вся. Именно благодаря Горбачеву и Ельцину великая Победа нашего народа в Великой Отечественной войне обернулась вдруг всенародным унижением и поражением, от которого в выигрыше оказались единицы, наследники тех, для кого «война - мать родна».
Что касается Брежнева, то, как мне рассказывал, и не однажды, Г.А. Тер-Газарянц,  генсек гордился тем, что он, как главнокомандующий, настоял на вводе войск в Чехословакию и в Афганистан. Брежнев мнил себя полководцем, ему, видимо, нужны были победные военные акции, дабы хоть как-то оправдать право на обладание орденом Победы. Разоткровенничался генсек перед Тер-Газарянцем, должно быть, чтобы произвести на него хорошее впечатление - ведь Брежнев не мог не знать: Георгий Арташесович поедет послом в маленькую африканскую страну за то, что армянские коммунисты избрали его первым секретарем своего ЦК без согласия Москвы. И Тер-Газарянц, умница, человек совести и чести,  пробудет в ссылке 15 лет.
В брежневском ключе действовал и Ельцин, которому посоветовали поднять свой трехпроцентный, как слабый уксус, рейтинг победоносной военной операцией в Чечне. Во имя рейтинга  «всенародноизбранного» сложили головы многие десятки тысяч русскоязычных и вайнахов, солдат и боевиков. Гибнут люди там и сегодня. И место Ельцина, а также его подручных - не на президентских дачах или генеральских пенсиях, а на скамье Гаагского международного трибунала для военных преступников. Вот когда это произойдет, тогда можно будет сказать, что в России начинают расставаться с бесчеловечным отношением к своим согражданам, в особенности к защитникам Отечества. Вообще что-то начинает меняться  к лучшему.
Фронтовики из числа творческой интеллигенции не очень любили возвращаться в своих произведениях на войну. Очень  трудно давалось это В.Астафьеву. У меня с ним были,  не скажу что дружеские, но вполне товарищеские отношения, и я при  каждой встрече с ним неизменно  спрашивал про роман о войне. Напоминания ему были неприятны, но я тогда возглавлял управление по экспорту и импорту авторских прав на произведения художественной литературы и искусства, короче говоря, все, что шло из СССР или в него, проходило именно через наше управление. Торопил Астафьева - мол, пока я там, мне нужна  рукопись романа. К сожалению, после известного выступления писателя в октябре 1993-го отношения у нас разладились, а роман «Прокляты и убиты», пожалуй, одно из самых правдивых произведений о войне, был закончен, когда из управления меня «ушли». Работа над ним стала не под силу истерзанным кровеносным сосудам и измученному писательскому сердцу. Правда  вообще одна из самых жестоких вещей на этом свете.
В детстве мое поколение больше всех на свете ненавидело немцев, фрицев. Мы вызывающе не хотели учить немецкий язык, бедных учительниц, которых называли «немками», мы не любили, относились так, словно их прислали к нам фашисты.
И вот в апреле 1975 года  меня включили в  делегацию на фестиваль дружбы советской и немецкой молодежи. Еще в Москве я, попросив в отделе соцстран, пишущую машинку и наваял торжественно-праздничную статью за подписью Е. Тяжельникова, тогда комсомольского вожака страны. Для «Нойес Дойчланд», которую я про себя называл «Нойес беобахтер». И подключился к подготовке выступлений на  открытии-закрытии, на митингах. Все было готово, и в поезде наша команда сосредоточилась на дне рождения Александра  Полещука, без пяти минут главного редактора журнала «Вокруг света».
Возглавлял подготовку с советской стороны секретарь ЦК ВЛКСМ Владимир Григорьев, потом многолетний посол Белоруссии в России. Поговаривали: Тяжельников предупредил его, что фестиваль станет для него  экзаменом. И Григорьев старался, благодаря чему ему померещились не марксистско-ленинские формулировки в речи главы советской делегации на открытии фестиваля. Мы изобразили позу подчинения,  в течение получаса с помощью клея и ножниц сладили новую речугу и продолжили бражничать.
Где-то в третьем часу ночи, когда  мой желтый, цвета детского поноса болгарский кейс, куда, как влитые, входили шесть бутылок «Столичной», был опустошен, мы  пошли в соседний вагон, настойчиво постучали в купе  начальника и вручили ему, сонному, свою никчемную поделку. Конечно, это был акт аппаратного садомазохизма, но мы, довольные тем, что изобразили круглосуточный трудовой напряг, вернулись к себе и  решили поспать.
Не успели забыться, как на нас обрушился шквал приветствий во Франкфурте-на-Майне. «Фройндшафт-дружба!» - неслось из динамиков, и  мне, спросонок, да еще с бодуна, померещилось, что мы уже в концлагере. Опускаю вагонное стекло и тут же вижу  улыбающееся лицо девочки, которая протягивает мне беленький цветочек. Силы небесные, эта школьница полгода соревновалась за право встретить нашу делегацию, ехала, бедняжка, всю ночь на электричке! Не успел найти для нее сувенир, как она, счастливая,  убежала.
Громкоговорители орали приветствия камраду Владимиру Григорьеву, и мы не без злорадства наблюдали, как вышепоименованный камрад, заспанный и помятый, спустился на перрон, как его окружила толпа функционеров немецкого комсомола.  Минут двадцать спустя наш эшелон двинулся дальше, а еще минут через двадцать Григорьев прочел нашу галиматью и предстал перед нами весьма расстроенным: в первом варианте антимарксистко-антиленинские формулировки, а второй вариант - вообще черт знает что. Пришлось раскрывать карты.
- Вы нам позволите сообщить ваше мнение Евгению Михайловичу? Предостеречь все-таки, он, должно быть, ошибочно текст одобрил  еще в Москве, - с невинным видом предложил один из садомазохистов, после чего Григорьев уяснил, что нас тормошить - себе дороже, и оставил в покое до закрытия фестиваля.
В поезде было  много интереснейших людей. Военачальников, героев-ветеранов. Был в делегации и легендарный М. Кантария. В соседнем купе, если не ошибаюсь, вместе с И. Кобзоном ехал Иван Драченко, заместитель директора киевского дворца «Украина». В войну его, летчика-штурмовика, сбили. Немцы добивались, чтобы он  воевал на их стороне. Однажды завели в подвал, где к стене был прикован военнопленный,  и сказали: «Сейчас увидишь, что бывает с теми, кто отказывается служить нам». И бросили несчастному под ноги гранату. Драченко не сдавался. Тогда ему вырезали правый глаз - чтобы больше не летал. Он сбежал, добился права летать на штурмовике, стал  Героем Советского Союза и полным кавалером ордена Славы. Во  всей Советской Армии было всего четыре таких героя.
Конечно же, мы  интересовались подробностями. Например, как ему удавалось проходить медицинские комиссии. «Очень просто. Врач говорит: «Закройте один глаз». Закрываю левой рукой правый глаз. «Закройте другой». Тогда я правой рукой закрываю тот же глаз», - шутковал дядько Драченко... А когда брали Берлин, у него разболелись зубы. Добродушный Иван Григорьевич делал напряженное лицо, показывал, как он ложится на боевой курс, нажимает гашетку. «Когда пушки работают, штурмовик страшно трясется. А-а-а! Схвачусь за зубы и опять жму на гашетку!..»
Вообще немцы умеют проводить массовые мероприятия. В столицу фестиваля Галле приехали десятки тысяч немецких юношей и девушек. Никаких гостиниц, каждому талоны из расчета шесть марок на сутки - пункты питания на каждом шагу. Остальное - по программе.
Однажды я увидел эмблему фестиваля и зашел вместе с переводчицей пообедать. Когда настала пора рассчитываться, я вынул свою книжку с талонами на питание, где на  день полагалось истратить 30 марок. Бутылка пива тогда стоила 20 пфеннигов, сосиска с горчицей в два-три раза дороже, кофе, булочка, джем, масло - все это стоило около двух марок. На что еще можно было израсходовать остающиеся 8 марок я не представлял. Когда наши соседи за столом увидели мою книжку с талонами, то очень удивились. Когда потом Э. Хоннекера обвиняли в растрате 22 миллионов марок, то боюсь, это были именно те марки, которые пошли на фестиваль в честь 30-летия Победы.  Мне об этом неприятно напоминает удостоверение участника фестиваля, которое, когда я роюсь в своем архиве, то и дело попадается. На нем совершенно гениальная надпись: «Имеет право». Для немцев, возможно, это понятно, однако какое право я имел, и сегодня остаюсь в неведении.
Открытие фестиваля меня потрясло. Не масштабом, не содержанием. Хотя на мне был фестивальный костюм, я своевольно не  стал делать «марширен» по стадиону,  отправился в ложу прессы. В конце концов,  не маршировать подряжался. Кому хочется, тот пусть марширует.
И заревели трубы. Сводного оркестра - две тысячи из наших войск и четыре тысячи из немецких, в основном девичьих, оркестров. Потом и у нас они стали модными - коротенькие юбочки, аксельбанты, кивера... Я почувствовал, что бетонная скамья подо мной вибрирует, уши заложило,  голову заломило. Громкость была чудовищной, и немецкие «кляйнес» в оркестрах стали терять сознание.
Правительственная ложа была рядом, метрах в пятнадцати. Посмотрел на Э. Хоннекера и Э. Кренца, тогда вожака гэдээровского комсомола, - невозмутимы.  Е. Тяжельникову, видимо, ничего не оставалось делать, кроме как сохранять спокойствие. А внизу продолжали валиться наземь «гусарики». Среди музыкантов замелькали санитары в мышиной форме. На носилках  уносили девчонок со стадиона. Как раз под правительственную ложу...
В том, что порядки в наших странах были не из человеколюбивых, меня убедил еще один случай. Со мной работала гид-переводчица Рената, у которой был роман с нашим сверхсрочником. Отцы-командиры, узнав о связи с немкой, уволили его, и парень уехал в Белоруссию. Чувствовалось, что у них была не интрижка. Рената прекрасно относилась к нашей стране, но словно кто-то задался целью, чтобы она  возненавидела ее.
История Ренаты тронула меня, и я попытался убедить  В. Григорьева устроить ребятам комсомольскую свадьбу прямо на фестивале. Если влюбляются молодые белорусы и немки друг в друга, то чего же еще нам надо? Увы, на следующий день В. Григорьев дал мне отрицательный ответ. Не получила любовь где-то согласование.
Может, и к лучшему. В Берлине, когда мы смотрели с телевышки на западную часть города, Рената с  обидой и грустью сказала, что  вы, мол, можете ездить на Запад, а нас не пускают. Наверное, чувства улеглись,  сейчас она прекрасная жена  и мать, если не бабушка. Но все же, как сказал поэт, но все же...
С другой стороны, мне и сегодня стыдно, когда горбачевы и прорабы перестройки предавали всех друзей нашей страны, в том числе и больного и престарелого Эриха Хоннекера. Когда мы не вступились за Эгона Кренца. Мой сосед по лестничной площадке О. Егоров, который «курировал» ГДР, много хорошего рассказывал о нем.
Пришлось и мне встречаться с ним. В Галле, столице фестиваля, у меня был номер в интеротеле, где  я держал все копии выступлений Тяжельникова. Была еще и  комната в общежитии в Карл-Маркс-штадте, честно говоря, не знаю зачем.  Переводчица, видимо, искала меня в общежитии, а мы с А. Полещуком и работниками нашего посольства потягивали в одном из номеров холодное пиво. И вдруг появляется какой-то человек и заявляет, что ему нужен камрад Ольшанский.  Поскольку немецкого языка я не знаю, посольские помогли выяснить, что это водитель и что я должен срочно привезти в Магдебург выступление Тяжельникова на митинге у памятника Ленину в Айслебене.
И мы помчались. Вначале на завод с таким названием, а потом оказалось, что нам нужно отправляться в округ Магдебург, искать Евгения Михайловича на какой-то шахте.
- Вы как раз успели к обеду, -  едко заметил Тяжельников.
Эгон Кренц был в синей «эфдеётке» - тенниске Союза свободной немецкой молодежи, а мы парились в костюмах с галстуками. Пока мы ходили по шахте, а потом и обедали, Кренц  показался мне достаточно демократичным и даже мягко-предупредительным. Потом еще была встреча на горе в Граце. Возможно, таким он был в присутствии Тяжельникова, но мне и по сей день не верится, чтобы он отдавал приказы стрелять в людей. Будь он другим, бескровное объединение Германии вряд ли произошло бы  при нем. Вот за это и упрятали его за решетку. Что же касается нас, то  нечего удивляться, что Россия сегодня одинока. Чтобы иметь друзей, их не надо предавать.
С мигалками-сиренами мы помчались в Айслебен. Во время войны  рабочие тамошнего металлургического завода в металлоломе, поступившем из оккупированных территорий Советского Союза, нашли статую Ленина. Они предусмотрительно сохранили ее, а потом, после прихода советских войск, установили на пьедестал. В речи, которую я передал Евгению Михайловичу, разумеется, этому придавалось соответствующее идеологическое звучание. Однако Тяжельников не использовал из текста в своем выступлении на митинге ни слова и закончил его уж очень по-цирковому: «Гип-гип - ура!»
- Это ты ему тоже написал? - не без юмора спрашивали меня цековские работники.
Если говорят, что Украина - не Россия, то немцы - уж точно не поляки. Они не затаили вражду к нам. Даже те, кто был и выжил в нашем плену. У них есть чувство вины перед нами. В Европе нет более разных народов, чем мы и немцы, но у нас самая содержательная общая история. По чудовищной глупости наших монархов наши народы  сражались друг с другом, а вторая мировая война - продолжение первой…
Восточных немцев не мы, а власти ГДР, воспитывали в духе любви к СССР и советским людям. А немцы, в отличие от нас, своей власти подчиняются. Это я сужу по своим многочисленным встречам с различными восточногерманскими функционерами, издателями, коллегами по перу. Та же Рената рассказывала мне, как однажды собрались у ее отца-фронтовика  его сверстники, выпили шнапса и начали вспоминать, как они русским давали прикурить. «Скажите им спасибо, что оставили вас в живых, за то, что вы можете об этом  болтать», - пристыдила она распетушившихся вояк, и те присмирели.
Выше я упоминал о Мелитоне Кантария. Его друг Михаил Егоров не смог поехать на фестиваль.
- О-о, -  Кантария даже застонал, когда я спросил  о Егорове, и  на  мясистом лице появилась гримаса страдания. - Мыхаил очен болэн, очен...
Из его слов я понял, что  Егоров заведовал какой-то узкоколейной железной дорогой, к тридцатилетию Победы ему подарили «Волгу», и, вероятно, по причине общенародного недуга, оказался совсем нетранспортабельным - через полтора месяца герой рейхстага погибнет в автокатастрофе в Рудне. В той самой, где стоит на пьедестале впервые примененная в тех местах «катюша».
Кантария  впервые  оказался в Германии после войны, и преодолеть тридцатилетний разрыв, понять, что немцы уже не те, чувствовалось, ему было нелегко. Он был очень недоволен тем, что приехал в «логово», а ему не разрешили посетить рейхстаг, который  оказался в Западном Берлине. Возможно, вынашивал планы: если бы с ним Миша Егоров, то они бы еще разок водрузили над ним знамя. 
После закрытия  фестиваля я шел с одним из работников комсомольского управления делами, кстати, из причастных к брежневскому семейному окружению. Он мгновенно сориентировался, и мы оказались в «ЗИЛе» маршала артиллерии К.П. Казакова. Когда подъехали к отелю, на крыльце, как тигр, метался М. Кантария.
- Сколко вас  можна ждать!? Жьду, жьду, а вас нэт  и нэт! Пайдем, - он  не принял во внимание даже желание маршала подняться  в номера и помыть руки. -  В рысторане памоете...
Когда мы вошли в ресторан, там наступила абсолютная тишина. Представьте состояние хозяев,  к которым пришел человек-символ поражения их страны. В считанные минуты мы остались в зале одни. Распоряжаться за столом в присутствии кавказца  не позволил себе даже маршал.
Но наш тамада был сильно не в духе. Он повернулся к своей переводчице, у которой от усталости были фиолетовые круги под глазами, велел подозвать официанта. Тот подошел, весь внимание.
- Скажы ему, пусть прынэсет перцу. Тазык, как вчера. Салат-малат, сок, две бутылкы водки. Нэт, четыре, шьтоп нэ хадыл.
Принесли маринованного перца «тазык», оказавшийся размерами с детскую ванну. Официант, неслышный как дух, расставил фужеры, разложил ножи и вилки. Открыл бутылку, вставил пробку с соском и принялся  цедить  в рюмку Мелитону Варламовичу. Тот такого издевательства выдержать не смог. С возгласом «Нэ мучь бутылку!» он вырвал емкость из рук официанта, оторвал соску и швырнул ее в другой конец зала.
- За кого он нас прынымает, а? Пуст уберет наперстки и паучитца, как нада наливать. Пуст учитца, вот, - и Кантария налил каждому по фужеру, минимум граммов по сто пятьдесят.
- За Пабэду! - сказал он, голос у него дрогнул, и мы стоя осушили фужеры. Постепенно к тамаде вернулось хорошее настроение,  «тазык» пустел,  а официант  все «хадыл».
Да, мы были великой страной. Во всем. Верили, к сожалению, в свое могущество и не сберегли его. Были настолько широки и разухабисты, что промотали тысячелетнее наследие предков. Тем самым предали их труды и мечты, победы и неисчислимые жертвы. Кто стал бездумно и невольно сопричастным к предательству, а кто-то – осознанно и целеустремленно. Изживать надо как проказу способность к предательству. Пока же предательство у нас не осуждается, стало быть, культивируется, насаждается, в том числе и за чечевичную похлебку со всех мировых кухонь.
В итоге мы всегда как бы побеждаем. Из любой передряги выходим победителями. Но чего нам это каждый раз стоит?! «А нам нужна одна победа, мы за ценой не постоим», - эта строка Б. Окуджавы с первого раза в моей душе вызвала, и сколько бы я ее ни слышал, вызывает протест. В таком подходе, думается, родовое место наших неудач.  Не умеем учиться даже на своих ошибках, а что уж говорить об учебе - на чужих? Слишком были широки - обузили, и обули, как выражается шпана. Все это, и не только это, приводит к тому, что мы решительно не умеем оставаться победителями. Весь двадцатый век  нас понуждали предавать своих родителей и пращуров, предавать веру и историю, отказаться от Победы -  ведь из предателей не получаются победители… Ведь многие партнеры по планетарному общежитию боятся, что мы опять начнем побеждать. Вот и культивируют, всемерно поощряют у нас предательство. 
Пришла пора извлекать уроки из нашей истории, пора научиться защищать наши победы, завоевания  и достижения. И пора призывать к ответу, клеймить позором тех, кто лишает побед наш народ.
P.S. Теперь,  тридцать лет спустя, я решил уточнить в разных энциклопедиях основные вехи биографии М. Кантария. Я знал, что  он командовал рынками в Сухуми, и наверняка не было ни одного абхазца, кто бы ни гордился легендарным  земляком-грузином. Пока не нашлись гамсахурды-шеварднады, а теперь и исполнители революции «роз», но с массивными, как у дуче, подбородками,  не перессорили народы. В Интернете  разнобой в том, как закончил свои дни Мелитон Варламович - бежал ли он из Абхазии, как жил в последние годы. Умер в Москве. Сейчас всем известно, что не только  Егоров и Кантария водружали знамя над рейхстагом. Только от этого остается впечатление, что  не у Егорова и Кантария хотят отобрать Знамя Победы, а у всех нас. Хотят прихватизировать. Но знамя, которое водрузили Егоров и Кантария, стало Знаменем Победы. И таким оно пребудет в веках.
Статей о наших героях в энциклопедиях  нет. Есть, к примеру, кантаридин, который содержится в половых железах шпанских мушек. Вызывает раздражение, судороги и рвоту.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>