Здравствуйте, Александр Андреевич!

Я уже писал Вам и с Вашего согласия пересылаю свою маленькую повесть. Хочу сразу оговориться:: литературных курсов я не кончал и всю жизнь работал на заводе токарем. И сейчас работаю.Пишу это не для того, чтобы Вы были ко мне снисходительны, а просто для справки. Напротив, мне нужна та правда, которую я вычитывал в Ваших рецензиях другим авторам. Собственно, это и подвигло меня на обращение к Вам..

Понимаю Вашу занятость и не смею торопить с ответом.

С уважением, Валерий Крылов.

И ещё: прошу извинить за возможные грамматические ошибки.

 

Валерий Крылов. Первое грехопадение, маленькая повесть.

Автор – мой сверстник, может, на год-два моложе, поэтому то, о чем пишет он, мне до боли знакомо. И я, читая повесть, восхищался его талантом изображения атмосферы нелегких послевоенных лет,  точного рассказа о  становлении детей войны, мальчишечьих и девчоночьих заботах на фоне тяжкой вдовьей судьбы матерей… Сегодня, когда нас морально разоружили и продолжают разоружать, нравственная чистота моего поколения напоминает мне свежий поток воздуха, который пробивается сквозь затхлую и нездоровую задуху  нашего времени, когда все покупается и продается. В том числе и любовь.

Если угодно, повесть Валерия Крылова – это акт восстановления нравственного  и духовного критерия для нашего времени. Это не максимализм, не чистоплюйство – так было всего лишь несколько десятилетий назад. Нравственная взыскательность героев повести Кольки и Галки нам сегодня кажется слишком строгой, но такова  была норма взаимоотношений между людьми, не говоря уж о влюбленных. Автор сумел с великим целомудрием передать зарождение их  взаимных чувств. Герой повести то ли из жалости, то ли из мальчишечьего любопытства  схватил за грудь влюбленную в него одноклассницу Надьку, раскаивается, называет свой поступок первым грехопадением, за которым следует наказание –  разрыв с любимой девушкой Галкой. А переживания у них – очищающие, облагораживающие их души.

Валерий Крылов проработал всю жизнь токарем, но с точки зрения литературного мастерства – он давно сформировавшийся писатель. У него безупречный вкус, пишет он  очень точно – ярко и зримо, без стилистических огрехов. Психологически убедительно, так, что ему веришь с первых строк. По этой повести, поскольку она явно автобиографическая,  трудно судить о его композиционных возможностях, но, думается, ему, с таким уровнем мастерства, под силу  большая повесть и роман.

Позволю себе дать ему совет: настала пора публиковаться в журналах, альманахах, сборниках. Отдельными книгами. Со своей стороны  обещаю помнить о талантливом прозаике Валерии Крылове, готов дать рекомендацию для вступления в Союз писателей, а также рекомендовать его в число финалистов фестиваля "Славянские традиции-2012", который нынче состоится в Крыму, потом - в Праге.

Совет и посетителям моих сайтов: прочесть повесть Валерия Крылова, она достойна читательского внимания.

Александр Ольшанский

 

 

Валерий Крылов

ПЕРВОЕ  ГРЕХОПАДЕНИЕ

или почти недетская история

Маленькая повесть

Нередко людям, достигнувших несомненных и вполне заслуженных успехов в жизни, задают ставший уже сакраментальным вопрос: «Как бы вы прожили свою жизнь, если начать её сначала?». Большинство, для приличия немного подумав, с неизменным пафосом отвечают: «Я  прожил бы её точно также!». Вот только не верится что-то. Так уж ничего не хотелось бы изменить и поправить? А народная мудрость гласит: безгрешных людей не бывает. И потому мне думается, в подобных ответах присутствует изрядная доля лукавства. Неужели, окунаясь в глубины памяти  - хранилище наших поступков, мыслей и чувств, – не найдётся чего-то такого, о чём приходится сожалеть?

Однажды я наводил порядок в книжном шкафу и добрался до самой верхней полки, куда уже давно не заглядывал. Там хранились любимые  книги моей юности и молодости. Почти все они, пройдя через десятки рук, были изрядно потёрты  и потрёпаны и на многих корешках  невозможно прочесть название, но и без названий я их знал все наперечёт. Несколько раз у меня возникало  желание  отдать их в какую-нибудь библиотеку, так как знал, что вряд ли буду их перечитывать заново, но всякий раз меня что-то останавливало, и я откладывал своё решение.

Перебирая пальцами корешки, я  вынул из плотного ряда одну из книг. Она, в отличие от других, красиво переплетена, и её блестящая  дерматиновая  обложка  небесного цвета девственно чиста.  Я тотчас узнал эту книгу, как знал и то, что лежит между её страницами. И я с грустью подумал: за давностью лет мы многое прощаем себе,  вот только не знаем - простили ли нас…

… Последние годы своего детства, а это первая половина пятидесятых годов, я провёл в небольшом посёлке лесорубов, затерянном, как нам казалось, на самом краю земли. Куда ни глянь – на многие километры только осиновые и берёзовые леса. И ещё болота – глухие,  местами непролазные, заросшие камышом и осокой в человеческий рост. А по краям болот - заросли тальника, сухостоя, кусты смородинника, калины да корявые вербы, с причудливо искривленными ветвями.  Мрачные места, что и говорить, Старожилы называют их урманом. Что-то зловещее и дремучее слышалось в этом слове. Первое время мужики ворчали: «Сюда только на каторгу ссылать». Но что поделаешь, старый участок закрыли (закончились вырубки), хочешь, не хочешь, а пришлось обживаться на новом месте. Да и деваться, откровенно говоря, некуда, если кроме пилы и топора в руках ничего не держали. И за спиной четверо или пятеро с разинутыми ртами: «Мамка, папка, есть хочу!».

После звонкого и чистого соснового бора на берегах Уени, маленьком, но живописном притоке Оби - там мы жили раньше,  - этот сырой болотистый край с несметными полчищами гнуса показался нам сущим адом. И что особенно удручало (в основном, конечно, детвору) и казалось противоестественным, так это отсутствие речки. Воды в округе, как говорится,  по самые ноздри, а ближайшая речушка  - за десять километров. И поплавать охота, и порыбачить да разве набегаешься в такую даль! Но раза три-четыре за лето мы всё же добирались до неё, обязательно с ночевкой, и ловили на удочки окушков, пескарей и гальянов. Уловы были небогатые, но на общую уху нам хватало.

А в долгие зимние месяцы  становилось ещё тоскливее: всё обозримое  в чёрных и белых тонах: от засыпанных снегом полей и болот, до берёз, осин и кустарников. Словно смотришь и видишь перед собой простенький эскизик, нарисованный скупым на краски художником простым  карандашом на белом  листке бумаги.

Но люди ко всему привыкают, постепенно привыкли и мы. Находились и  в этом берёзово-осиновом краю свои неожиданные радости.  Пригреет солнышко, слижет своим горячим языком сугробы, напитается влажная земля теплом, и буйная зелень попрёт тогда, как на дрожжах. Такое диво в сосновом бору не встретишь. Иной раз выйдешь из какого-нибудь колка – и ахнешь! От края и до края горит поляна ярко-оранжевым пламенем – это  огоньки цветут, боязно ногой ступить, ещё обожгут ненароком. Чуть подальше – полянка медуниц; не полянка – озерко синее, так и хочется ладонями зачерпнуть и пить, пить… Но нарвёшь пучок, нащиплешь соцветий – и в рот, а вкус у них медовый, пахнут они полем, тёплым вешним  ветром и ещё Бог знает чем! Весной и летом мы ели и жевали всё, что только вылезло из оттаявшей, проснувшейся земли и считалось съедобным. И никакая хворь нас не брала, хотя едва стает снег, уже вовсю носились босиком. А перевалит лето за середину, и  в подлесках  всегда отыщешь смородину или малину, на полянах – клубники красно, начинается грибная пора – грибы хоть литовкой коси. И всё под боком, сразу за огородами – собирай, не хочу!

В тот день, когда, пожалуй, и началась эта история, была  моя очередь встречать нашу корову Дуську из стада, а Тоне, моей сестре, поливать в огороде грядки. Завтра мы с ней поменяемся местами. Корову встречать и грядки поливать не самые трудные из домашних дел, но, когда одно и то же повторяется изо дня в день,  надоедает. Вот мы и решили  ещё с прошлого года установить для разнообразия очерёдность. Конечно, она не всегда соблюдалась (то у меня, то у Тони находились  свои  неотложные дела), но всё же  старались придерживаться. А через неделю и корову встречать, и грядки поливать придётся мне одному: Тоня уезжает в город учиться в техникуме. Да и поливать особо нечего: огурцы отходят, помидорам  много воды не надо, остаётся  капуста –   она-то водичку любит.

На сестёр я богатый: кроме Тони, у меня ещё их две. Самая старшая Катя три года назад  уехала в город, там вышла замуж и теперь работает в буфете кинотеатра, продаёт мороженое. Когда я узнал об этом, то  удивлению моему не было предела: как это – смотреть кино и есть мороженое? Ладно, мы втихоря, чтобы уборщица не заметила, щёлкаем  семечки в клубе, но семечки  семечками – они  бесплатныё, а тут - мороженое! Получается, два горошка на ложку. Ничего себе! Мать на кино-то едва-едва наскребёт…  О мороженом я читал в книжках и слышал от пацанов, которые побывали в городе, но что оно собой представляет и каково на вкус, мне неведомо. Говорят, вкуснятина – пальчики оближешь! А может, и там его не все едят? Кто знает…

Средняя из сестёр Зина живёт пока с нами, но вряд ли надолго засидится в девках. Она у нас самая красивая,  боевущая  и уже сейчас от женихов отбоя нет. Работает она почтальоном и, если ей некогда, а это случается  не так уж редко, мне приходится  разносить  письма и газеты по всему посёлку. Ничего, и с этим справляюсь. Зато знаю в посёлке всех наперечёт, и меня все знают, как облупленного.

Вот такая наша семья: мама, три девчонки и  последний я - пацан. Отец ушёл на фронт, когда я должен был вот-вот родиться. Он так и не увидел меня -  погиб в 1942-ом году. А как он ждал сына! Я узнал об этом из его писем с фронта, которые зачитывал до дыр.  В одном из них он писал: «Наконец-то у нас мальчишка. Знаешь, Лиза, если что случится со мной – не страшно, есть кому продолжить наш род. Берегите его…».

И вот иду  по дороге, пылю разбитыми ботинками, которые давно «просят каши», а вокруг тихо, пустынно, только свиньи хрюкают в глубоких, не просыхающих за лето кюветах,  да у плетней копошатся куры. Вторая половина августа, конец дня, а теплынь такая, какой  и в июле не увидишь.                   Этим летом мы немного припозднились с покосом  и горевали, что не успеем управиться до дождей. Но теперь успеем посуху – это точно. Сегодня мы сгребли и скопнили последнее сено, а назавтра  наметили сметать стожок.  Мама  сказала: « Нам, видно, Боженька помогает». Боженьку-то  она, пожалуй,  к слову помянула, потому как я ни разу не видел, чтобы она молилась или крестилась. В тридцать девятом году, рассказывала она, отец вступил в партию, снял  висевшие в переднем углу иконы, завернул в расшитое петухами  полотенце и засунул на самое дно сундука. После ухода отца на фронт, мама всё же вынула иконы и молила Бога, чтобы миновала Антона Степановича вражья пуля. Не миновала. Пришла похоронка, и мама сняла равнодушных к её молитвам Христа и Богородицу, в сердцах хотела выбросить, но раздумала и положила их  на старое место в сундук. Пожалуй, они до сих пор там лежат.

Посёлок наш небольшой - дворов сорок, - но вытянут вдоль грейдерной дороги  километра  на три, с крутыми  поворотами и проулками. Из-за болот дорогу прокладывали там, где выше и суше, и петляет эта дорога до самых вырубок. По обеим её сторонам, повторяя  изгибы,  разбросаны дома и усадьбы. Строились, кому и где как вздумается, лишь бы от воды подальше. И не дома построили  -  избушки...  С первого взгляда видно, что рублены  они не на века, а на скорую руку, у некоторых даже углы  не опилены и почти все крыты берёзовым тёсом; тёс этот быстро чернеет и прорастает зелёными разводами  мха. А ради чего стараться, если жить в этом домишке от силы пять-шесть лет? Вот вырубят отведённые лесхозом деляны - и посёлку конец. И придётся лесорубам с семьями, с домашним скарбом и животиною в очередной раз переселяться на новые места. За свои пятнадцать лет я сменил, ни много, ни мало, три посёлка подобных этому.

Из-за поворота показался лесовоз, за ним  стелился  отяжелевший к вечеру серый шлейф пыли. Пропуская его, я сошёл на обочину, но он притормозил возле меня, и из кабины высунулась  кудрявая голова Ромки Васильева –  ухажёра  Зины. От бровей до подбородка по его скулам  протекли грязные  дорожки пота: в железной кабине при такой духоте – не сахар.

- Колька! – крикнул он мне. - Передай Зине, что на вечёрку не успею. Пусть не ждёт, хорошо? Обязательно передай!

- Ладно, передам, - сказал я, и, груженный лесом ЗИС-151 с прицепом, обдав меня горячим, смешанным с бензиновой гарью воздухом продолжил свой путь. Я даже почувствовал, как под ногами прогнулась земля.

Берёзовые хлысты на прицепе, с обрубленными сучьями и ветками, казались  неестественно  длинными; ободранная стальными тросами кора слезилась соком, а под корой желтела древесина, похожая на голую кость; тонкие вершинки, свисающие с прицепа, раскачивались и пружинили в такт ухабам. Отгуляли берёзки  своё, отшумели. Сколько таких уже  вывезено из леса, а всё везут и везут…

Дорогой я вспомнил, что надо бы зайти к Серёжке Кузьмину, моему однокласснику – это по пути. Дом их стоит на  окраине, и отец Серёжки, дядя Зена, знаменитый на всю округу пилоправ, должно быть, наточил мою ножовку.  После его заточки, говорят лесорубы, пилы не пилят, а поют.  И он  никогда никому не отказывает. Тётка Варвара, его жена и мать Серёжки, ворчит другой раз: «Всё ширкаешь, Зиновий, ширкаешь, хоть бы какую копейку в дом». А дядя Зена, высокий сутуловатый мужик, с рыжеватой щетиной на изрезанных глубокими морщинами щеках, или промолчит, или, не выдержав, скажет: «Побойся Бога, Варвара! Я что, с них последнее рвать  буду?». Это верно: двуручные пилы, «лучки», ножовки и топоры  несли затачивать те, у кого мужиков в доме не было. Как у нас, например.

Он знал моего отца, до войны они вместе работали и вместе уходили на фронт. Только дядя Зена вернулся домой после тяжёлого ранения (он и сейчас прихрамывает), а отец погиб. Всякий раз, увидев меня, дядя Зена повторяет почти слово в слово: «Ну, ты погляди-ка, ну вылитый Антон! Ну как две капли!». А потом обязательно спросит: «Как там мать, девчата?» - и  взъерошит своей тяжёлой клешнястой ладонью мои вихры. В его голосе мне почему-то всегда слышались  извинительные  нотки: я вот, мол, жив, здоров, а твой отец там остался.  А, может, мне это только казалось.

С  Серёжкой мы учимся в одном классе и сидим за одной партой. Он старше меня почти на два года, но в четвёртом  и пятом оставался на второй год, и я догнал его. Хотя и мне пришлось дважды  посидеть во втором: заболел, неизвестно откуда взявшейся скарлатиной, пропустил два месяца и в том году меня в школу больше не пустили.

Одно время мы с Серёжкой крепко дружили, но с начала  нынешнего лета встречаться стали  реже и реже. За последний год он здорово изменился: ростом вымахал, как на дрожжах, забасил и, возомнив себя совсем взрослым, перестал приходить на наши  игрища. А уж материться стал – ну просто виртуозно! И откуда только нахватался? Хотя при желании нахвататься можно: матерятся в посёлке  почти все  мужики, не замечая, ни женщин, ни ребятишек.  Особенно, когда подопьют. А ему и вовсе далеко ходить не надо: тётка Варвара,  характером  вздорная и сварливая, держащая всю семью в ежовых рукавицах, иной раз так  запустит матом, что впору уши затыкать!  И на руку очень даже скора. Если при отце Серёжка курил почти в открытую, то при матери - ни-ни. О таких женщинах, как тётка Варвара, в посёлке  говорят: гром-баба!

Ещё в позапрошлом году Иван Григорьевич, директор школы, случайно прихватил в туалете на улице Серёжку, меня и ещё четверых ребят из других классов с цигарками. Чего греха таить, и я иногда покуривал за компанию с другими. Привёл он нас в школьный зал, именуемый «актовым» (там проводились школьные линейки, зимой – занятия по физкультуре и прочие  мероприятия), выстроил  вдоль стены и сказал:

- Будете, курильщики мои, стоять, пока родители не придут с работы. Пусть полюбуются на вас, - и, оглядев каждого, как бы запоминая, ушёл в учительскую.

Иван Григорьевич вид имел внушительный. Был он высокого роста, ходил всегда в темно-синем полувоенного образца кителе с блестящими пуговицами, в галифе и сапогах.  А лицо – такое увидишь, не забудешь: глаза чуть навыкате, нос  горбинкой, лоб высокий и просторный, а курчавые чёрные волосы начинались едва ли не с макушки. На фронте он воевал офицером-танкистом, горел в танке, после чего рука его не сгибалась в локте и была всегда прижата к животу. Преподавал он  историю и географию и часто рассказывал нам о войне, а когда очень уж просили, приносил  показать нам  свои ордена и медали. Мы очень уважали его, как уважали каждого фронтовика в посёлке, а единственного из всех офицера,  - тем более, И потому безропотно принимали от него любые наказания. Впрочем, понапрасну он  никого не наказывал.

На каждой перемене школьный зал наполнялся детворой; девчонки хихикали, показывали нам языки, а мальчишки, похоже, завидовали: мы враз стали знаменитыми на всю школу и, в глазах некоторых, выглядели не только жертвами, но и героями. Учителя, проходя мимо, укоризненно покачивали головами.

Какое-то время всеобщее внимание вдохновляло  нас стоически переносить наказание, но время шло, ноги начали деревенеть, и стена, у которой мы стояли,  магнитом притягивала к себе. Были изучены и запомнены все трещины на забеленном сероватой известью потолке и все щели на вышарканном полу, с едва различимой коричневой краской,. Даже Серёжка, вначале дерзко поглядывающий вокруг, а иногда и выбегавший из строя, чтобы дёрнуть за косы дразнящих нас девчонок, стал заметно скисать.

Наконец, школьная уборщица тётя Маша заглянула в зал, посмотрела на ходики, тикающие  над нашими головами, сочувственно покачала головой и пошла по коридору,  потряхивая бронзовым колокольчиком. После шумной толкотни  ребят в раздевалке, школа опустела и затихла. Последними ушли учителя, кроме, разумеется,  Ивана Григорьевича. И только потом начали подходить родители. Отцов не было - пришли матери, как приходили они  всегда на родительские собрания и прочие вызовы в школу. Пришла и моя мама, посмотрела на меня с укором  и присела рядом с другими на лавку. Самой последней заявилась тётка Варвара. Вернее - ворвалась.  Она тяжело дышала и, как саблю, держала в руке полуметровый резиновый шланг.   Ни на кого не глядя, прямо с порога она  кинулась к Серёжке.

- Ах ты, паразит проклятый! Меня позорить! Отца позорить! Я тебе покурю!

Серёжка, видя, что дело принимает крутой оборот, рванул из строя и спрятался за центральный столб, подпиравший потолок зала. Тётка Варвара - за ним. Раза три они оббежали вокруг столба, пока на шум не вышел Иван Григорьевич. Увидев происходящее, он поспешил на выручку Серёжке и здоровой рукой перехватил шланг.

- Варвара Тимофеевна! Зачем же так! – воззвал он к её разуму, - Дома будете наказывать. Здесь школа, нельзя.

Успокоив разбушевавшуюся мать и отправив Серёжку на место, Иван Григорьевич долго говорил с родителями о вреде куренья , о влиянии никотина на детский организм, а в конце своей речи  посоветовал чаще проверять наши карманы, а ещё лучше – зашить.

Мама в этот раз меня не наказала, хотя ещё год назад  жаловала ремешком для острастки. Однако взяла с меня честное слово:  пока сам не начну зарабатывать, курить брошу. А Серёжке дома досталось: он несколько дней ёрзал за партой в поисках безболезненного положения и на любое сочувствие ребят шипел сквозь зубы неразборчивыми матерками.

Ещё издали я увидел за последними домами на небольшой полянке, поросшей чахлыми, уже порыжевшими кустиками травы,  несколько пацанов и девчонок. Они, как и я, пришли встречать  коров и, поджидая стадо, играли в догоняшки.

- Чур, на новенького! – крикнул мне кто-то из девчонок, но я уже приметил Серёжку Кузьмина и направился к нему.

Серёжка сидел на бревне у своей калитки и курил в открытую, не прячась, а это означало, что тётки Варвары в доме не было. Подходя к нему, я заметил барахтающегося в траве у его ног малюсенького, с варежку, щенка. Завидев меня, щенок звонко тявкнул и спрятался за бревно, посвёркивая оттуда бусинками глаз. Я поздоровался с Серёжкой за руку и присел рядом. Он сильно походил на отца: такой же рыжеволосый и длиннолицый, а вот глаза от матери  - нагловатые, с хитринкой.

- Где это ты такого пса отхватил? – спросил я, кивая на щенка.

- Бате подарили, - без особой радости ответил он. – Только вряд ли  будет  как Леший.

-  Почему это?

-  Злым не будет – пасть не чёрная.

-  Обязательно тебе злой? Кого бояться-то?

-  Мало ли…

Да, Леший был хоть и дворняга, но здоровенный и злой, как чёрт. Никого чужого в ограду и близко не пустит. Меня он знал и не трогал, но я всё равно проходил мимо него с опаской. Только нет больше Лешего. Нынешней весной прокатилась по району эпидемия собачьего бешенства. В посёлок приехали четыре милиционера с карабинами, зашли с двух концов и перестреляли почти всех собак. Редко кому удалось спрятать. Вот уж ругани было и рёву! Хорошо ещё, все мужики на работе были, а то неизвестно, чем бы этот расстрел закончился. У некоторых добрые собаки были – охотничьи. Побузили мужики, поматюгались и напились с горя за упокой собачьих душ. У нас собаки не было. Я как-то просил маму взять щенка, а она сказала: «Собаку кормить надо, а у нас на ципушек не хватает. Будет бегать по посёлку попрошайничать». Такую собаку я не хотел. Мне бы как Джульбарс или Индус…

Серёжка откусил от папиросы кончик бумажного мундштука, и протянул мне окурок:

- Зобнешь?

- Нет, - я отрицательно помотал головой, - не хочу.

- Всё ещё слово держишь? Ну как хочешь, - он глубоко, по-мужски, затянулся. - Чего не заходишь-то? Богатый стал?

- Покос – сам знаешь. Завтра пойдём последний стог метать.

- Мы на прошлой неделе откосились, дрова вот колю, - он кинул взгляд в сторону двора, - Вчера братан  чурки привёз, надо поколоть пока сырые, а то потом не добудешь.

Я согласно кивнул: такая работёнка и мне знакома, как знакома каждому мальчишке в посёлке, с малых лет привычных к пиле и топору.

Серёжка докурил папиросу и каблуком сапога вмял окурок в землю. Он пожевал что-то во рту, видно, табачнику, и длинно сплюнул в сторону играющих ребят:

– Смотри, как разбесились! Во дают! А  девки – тёлки и тёлки!  «Бзык» напал на них, что ли? Аж  припотели бедняги.

На деревенском языке «бзык напал» - это когда молодые телята без видимой причины  вскинут  хвост трубой,  взлягнут задом и давай носиться кругами! Сравнение   девчонок с тёлками мне не очень-то понравилось. Тоже мне, нашёл тёлок… И вообще, в последнее время Серёжка стал частенько отпускать в их адрес всякие двусмысленные шутки, изображая  из себя бывалого парня, прошедшего огни и воды.

- Какие они тебе тёлки? – недовольно буркнул я.

- А  кто же ещё? Тёлки и есть. Только сопливые ещё.

Я не стал с ним спорить и отвернулся. А ему, пожалуй, нравились такие разговоры.

- Зелёный ты ещё, Колька! – он пихнул меня локтем в бок, - Наверное, и девчонок не щупал?

- А сам-то щупал? – огрызнулся я.

- Спрашиваешь! Ещё как!

- Ну, и как?

- Известно как – за цыцки, - и он расхохотался, глядя на меня своими круглыми наглыми глазами.

- Дурак ты и больше никто! - сказал я и поднялся с бревна, но Серёжка ухватил меня за рукав и усадил обратно.

- Не обижайся, Колька, - дело-то житейское. Подожди, скоро  сам будешь щупать, - он махнул рукой в сторону ребят. - Смотри, как Надька Шкурихина на тебя зыркает. Я ещё в школе  заметил. Гля, какие мячики у неё под платьем, тебя дожидаются.

- Вот сам и щупай их!

- Пробовал – дерётся зараза! – и он опять раскатился громким смехом.

- Пошёл ты! – я окончательно разозлился и встал. – Городишь что попало! Больше не приду к тебе, понял!

- Подумаешь, какой благородный! Начитался книжек… Маменькин сынок ты и больше никто! Иди, иди…

Разругались мы с Серёжкой, я и о ножовке не спросил. Ладно, не к спеху. Перейдя дорогу, я не пошёл к ребятам, а остановился неподалеку и прислонился к одиноко стоящей берёзке, с высоко обломанными ветками: их обламывали все, кому не лень, чтобы отмахиваться от комаров и мошки,  поджидая стадо.  Сейчас до них и не дотянешься.

Среди играющих ребят, действительно, была Надька Шкурихина - наша одноклассница. Как ни противны мне были слова Серёжки, я, сам того не желая, сейчас  по-иному взглянул на неё.

Я редко  видел Надьку с начала каникул: слишком много домашних дел свалилось на меня нынешним летом, а когда видел – не обращал особого внимания. А вот сейчас обратил и увидел выгоревшие до  льняного цвета волосы и загорелое, обожжённое солнцем лицо  с курносым маленьким носиком. Девчонка как девчонка – не лучше и не хуже других.  Правда, она очень улыбчивая и, улыбаясь,  обнажает удивительно белые зубы; они у неё мелкие и частые, и мне всегда казалось, что их больше, чем положено. Платье на ней бледненькое, ситцевое, она из него  уже выросла, и подол не прикрывает колени. А ноги – длинные и загорелые - все в ссадинах и царапинах. Никак, подросла за лето – теперь с меня ростом, если не выше. Быстро растут девчонки, пожалуй, быстрее  пацанов - даже обидно! А Серёжка, паразит, прав: платье её очень даже заметно бугрится там, где и положено ему бугриться почти у каждой девчонки, стремительно приближающейся к девичеству. А у Надьки особенно. Фу! Даже пот прошиб!  Заметив, что Надька перехватила мой взгляд и улыбается, я почувствовал, что краснею  и  быстро отвернулся.

Серёжки на бревне не было: он, по-мужицки ухая и крякая, уже вовсю махал колуном во дворе, раскалывая чурки,  и отполированное древесиной лезвие сверкало красноватыми отблесками. Здорово у него получается -  колет, как орешки щёлкает. А сам, нет-нет, да и скосит глаза на поляну. Ну и Серега! Только что насмехался над  девчонками и тут же форсит перед  ними.

Я взглянул на закат: красное, точно вычерченное циркулем солнце уже садилось, обливая багрово-фиолетовым пламенем  тёмные облака, неровной полоской протянувшиеся над дальним лесом. Дождя только не хватало, подумал я, управиться бы с сеном, а там пусть себе поливает. На Надьку я больше не смотрел.

Из-за поворота донёсся перезвон коровьих ботал, и вот появились первые бурёнки. Шли они медленно и тяжело, опустив рогатые головы почти до земли. Но, завидев избы, идущая впереди  корова подняла голову и протяжно замычала. За ней вразнобой замычало и всё разномастное  стадо.  В их мычании мне послышалось: «Вот и мы-ы-ы пришли - ваши кор-ми-и-лицы!».

Стадо вошло в деревню, над ним мельтешило густое облако  комарья и мошкары; коровы лениво помахивали хвостами, то и дело удобряя пыльную дорогу пахучими лепёшками; воздух сразу  наполнился запахами  коровьего пота  и  навоза. Заприметив Дуську, я подобрал валявшуюся хворостину и по обочине пошёл следом за ней.

Добрая у нас корова: красной масти, крупная и молока даёт много,  но блудливая – страсть. Даже в посёлке может свернуть не в свой проулок. В первый год, когда мы переехали сюда, пастух, не знакомый с её норовом, недоглядел и потерял Дуську  в лесу. Стадо пришло, а нашей коровы нет. Мать к пастуху - тот руками разводит. Оставив меня с Тоней дома, мама взяла с собой Катю  и Зину и вместе с пастухом  пошли её искать. А вечер был дождливый, слякотный, уже и стемнело совсем, а найти не могут, И только под утро, вымокнув насквозь, исходив все окрестности, обнаружили Дуську почти у самого посёлка в одном из колков. Мы с Тоней  тоже не спали почти всю ночь, раз за разом выбегали на улицу и вглядывались в моросящую темень:  не идут ли наши. Были случаи, когда от скотины находили рожки да ножки. Зверья, ещё не распуганного тракторами и машинами,  в первые годы хватало. На этот раз обошлось. А потерять корову в нашем  тогдашнем положении – означало обречь семью на полуголодную жизнь.

С тех пор, отправляя Дуську в стадо, мать наказывала пастуху: «Ты уж присмотри, Иван Макарыч, за нашей блудней, а по осени я с тобой рассчитаюсь». « На том свет угольками, - ворчал Иван Макарыч - наш поселковый пастух. – Что с тебя взять? Ты мне лучше чуни новые сшей - мои-то скороходы совсем развалились». Был он маленького роста, метр с кепкой, как шутили мужики, ходил в старой заплатанной телогрейке,  на голове – сплющенная, потерявшая первоначальную форму солдатская пилотка, а ноги  зимой и летом обуты в стёганые чуни с калошами. На его правом плече неизменно висел длиннющий – метра четыре - бич. Плетёный из сыромятной кожи, у рукоятки толстый, он постепенно утончался и заканчивался совсем тоненьким хлыстиком. Кнут волочился  по дороге, точно змея, и мне всегда почему-то хотелось на него наступить. Некоторые пацаны попробовали, но потом долго чесали известные места.  А бичом Иван Макарыч владел отменно: как ахнет! – коровы приседают.

- Кольк! А, Кольк! – услышал я голос Надьки Шкурихиной. Надька шла по другой стороне дороги, подгоняя берёзовой веткой корову с телёнком. Жила она неподалёку и вот-вот должна была свернуть в свой проулок.

- Чего тебе? – не слишком дружелюбно отозвался я, ещё не забыв, как она недавно своим  насмешливым  взглядом  вогнала меня в краску.

- Кольк, спроси у матери: не сошьёт она мне платье?

- Какое ещё платье?

- А такое, как у Гальки Щиры.

Стоило ей произнести это имя, и меня сразу  бросило в жар. «Вот зараза! Неужели догадалась?» - мелькнуло в голове. А Надька хихикнула,  блеснула  мелкими зубами и поспешила за своей скотиной в проулок.

Галка Щира…

Я  хорошо запомнил тот день, когда её семья появилась в нашем посёлке. А случилось это ровно год назад.  В конце  прошлого августа на несколько дней зарядили  дожди. Мама и я были дома, когда за окном несколько раз длинно просигналила машина. Мама протёрла ладонью запотевшее стекло, посмотрела и сказала:

- Шофёр там рукой машет. Поди  узнай, что ему надо?

Я сунул ноги в сапоги, стоявшие у порога, и вышел на улицу. Моросил мелкий дождь, и  низкие серые тучи, без единого просвета, обложили небо до самого горизонта. Напротив дома стоял обляпанный грязью «газик» с цепями на задних скатах: без цепей на наших дорогах в такую погоду делать нечего. Шофёр, стоя одной ногой на подножке, рукой помаячил  подойти поближе. Мне он не был знаком - своих я знал всех наперечёт,  и машина не наша.  Кузов её был заставлен какими-то вещами, прикрытыми намокшим  брезентом; из-под брезента высовывались ножки стола и стульев. Опираясь руками на передний борт, в кузове стоял  мужчина в мокром дождевике с островерхим башлыком, лица его я не разглядел. «Новосёлы, что ли?». – с удивлением подумал я, потому что в последний год из посёлка чаще уезжали.

Выйдя за ограду, я сделал попытку перескочить кювет, но поскользнулся и упал на колено, погрузив обе руки в густую грязь. Из открытого окна кабины тут же раздался заливистый смех, и выглянуло девчоночье лицо; рядом с девчонкой я приметил  незнакомую  женщину. «Смешно им!» - с досадой подумал я, поднимаясь и стряхивая липкую грязь с ладоней.

- Эй, парень! –  в  голосе шофёра  мне тоже послышался смех, - Где ваша контора? Куда сворачивать?

- Езжайте прямо! – разозлившись, крикнул я. - За поворотом контора.

Девчонка из кабины с любопытством разглядывала меня и улыбалась во весь рот.

Позднее я узнал, что из Пихтовки - там находилась главная контора леспромхоза, - к нам прибыл новый механик, а механик, он же и завгар, –  второе лицо в посёлке после начальника участка.

И каково же было моё изумление, когда первого сентября я увидел в нашем классе ту самую девчонку, которая  смеялась  из кабины «газика» над моим падением!

Её звали Галя Щира.

Интересная  девчонка - таких в нашем посёлке ещё не было, это точно. У неё были вьющиеся темно-каштановые волосы, а толстые косы с бантами доходили почти до поясницы. Особенно выделялись большие серо-зелёные  глаза,  в которых то и дело вспыхивали яркие весёлые  искорки. А на переносице и смуглых щеках неожиданно отчётливо проступали  конопушки, однако они нисколько не портили  её лица, а напротив - придавали ему озорной мальчишеский вид.  Быстрый говорок, с мягким, едва уловимым украинским акцентом, был непривычен для здешних мест, казался немного забавным, но в то же время и привлекательным.

Не прошло и недели, как она со всеми быстро подружилась. Даже  девчонки, всегда ревниво относящиеся к новеньким, считая их своими соперницами (так уж устроены эти девчонки), безоговорочно приняли Галку в свой круг. Особенно после того, как научила их новым  играм, о которых они и знать не знали. О мальчишках даже  говорить не стоит.  Многим из них, и не только из нашего класса, тут же захотелось дружить с ней, быть ближе к ней, и, вскоре, для большинства ребят она стала  «своим пацаном». Правда, я не заметил, чтобы эта бойкая, красивая девчонка отдавала кому-то из них предпочтение.

Со мной же творилось что-то непонятное. В первые дни знакомства с классом она подошла ко мне и сказала: «А тебя я уже знаю. Ведь это ты  упал  передо мной на колени?». Никто ничего не понял, но все дружно рассмеялись,  и это задело меня. «Тоже мне, принцесса нашлась! Не хватало ещё перед тобой на колени падать. Видел я таких принцесс!» - с вызовом ответил я и смерил её презрительным взглядом. И этой, на первый взгляд, пустяковой стычки оказалось достаточно, чтобы между нами пробежала кошка. Теперь на любое  обращение ко мне я отвечал ей либо грубостью, либо отворачивался, делая вид, что не слышу. «Бука какой-то!», - сказала она как-то девчонкам, кивая в мою сторону, и больше не делала попыток со мной заговорить.

«Букой» я себя не считал и среди ребят был не из последних. А что касалось игр в войну, а они стояли у нас на первом месте, мне и вовсе не находилось равных.  Для ребят я был вроде консультанта по военным вопросам.  Я много читал, читал запоем, иногда в ущерб урокам, даже бывали случаи, когда учителя запрещали мне брать книги в школьной библиотеке. Только я особо не расстраивался – сёстры выручали. Больше всего на свете я любил читать о войне и лучше всех  разбирался в родах войск, воинских званиях и в вооружении; мог с картинки срисовать пистолет или автомат, а потом выстругать из деревяшки. Многие пацаны, говоря военным языком, были вооружены мною. Я также знал наперечёт всех  юных героев войны, моих ровесников, и они были для меня  кумирами. Я всем сердцем завидовал им и в тайне жалел, что война давно закончилась, и что я не смогу отомстить фашистам за отца.

Нет, «букой» я не был – это она зря сказала.

Генка Тимохин, один из близких моих товарищей, с которым  жили по соседству  и   вместе ходили в школу и из школы, как-то сказал мне: «Колька, что ты с ней всю дорогу цапаешься? Нормальная девчонка. Других чуть заденешь – они и в слёзы, мамке жаловаться бегут. А эта сама сдачи даст». «Пусть не задаётся», -  сказал я, хотя и понимал, что неправ.  Уж кого-кого, а Галку вряд ли можно было считать задавакой. Пока стояли тёплые дни, она играла вместе с нами в лапту, в городки, в «попа-гонялу» и даже в такие игры,  на которые не каждый мальчишка отважится. «Тарзанить», например. Посмотрев трофейный фильм «Тарзан», мы привязывали к макушкам берёз верёвки и, раскачиваясь как можно сильнее, с дикими воплями перелетали с одного дерева на другое, рискуя ободраться о сучья или того хуже – грохнуться на землю. Галка и тут не отставала. Посмотришь на неё: в лёгкой курточке, в чёрных сатиновых шароварах с резинками у щиколоток, с волосами, скрытыми под  вязаной шапочкой,  -  пацан и пацан. А  в школе на уроке  могла неожиданно встать и заявить: «Мария Гавриловна, я вчера пробегала и не успела ваш урок выучить. Вы меня сегодня не спрашивайте, а завтра я вам обязательно отвечу». Учителя только руками  разводили.

Генка, конечно, прав, но я уже ничего не мог с собой поделать – закусил, как говорится, удила.

И ещё одно немаловажное обстоятельство удерживало меня от неё на расстоянии. Жили мы в те годы, мягко говоря, бедновато. Девчонок мама ещё могла как-то приодеть – девчонки всё-таки! А мальчишке что надо - штаны да рубашку. Так что по сравнению с Галкой, чистенькой, ухоженной, в наглаженном платье и фартучке, с шёлковым алым галстуком на шее, я выглядел настоящим  оборванцем. Стираные  и перестиранные брюки с пузырями на коленях, рубашка, заштопанная на локтях, подшитые и растоптанные валенки, старенькие ботинки, доставшиеся от сестёр, – таким был мой повседневный наряд. И моё нежелание сойтись с ней ближе, моя грубость и дерзость, моя отчужденность – были для меня вроде защитной брони от предполагаемых насмешек.

Шли дни… С Серёжкой мы сидели за последней партой, а Галка - парты на три впереди по другому ряду. И вот однажды, уже после первой четверти, я поймал себя на том, что слишком часто смотрю в её сторону. Стоило мне оторвать взгляд от книжки или тетрадки, как  перед глазами оказывалась  её аккуратная головка с ровным пробором, смуглая бархатистая щёчка, маленькое аккуратное ухо, с проколотой под серёжку мочкой. Эту алую, пронизанную  солнцем мочку, мне иногда, до зуда в пальцах, хотелось потрогать. Потом я стал загадывать,  какого цвета ленточку она вплетёт в косы на следующий день? Их она меняла часто, и я был счастлив, если угадывал.

Однажды, уже зимой, я  не увидел её за партой на первом уроке и подумал, что она опоздала, но она не появилась и на втором. В конце занятий выяснилось, что Галка простудилась  и заболела. Её не было в школе всю неделю, и вся эта неделя показалась мне необычайно длинной и скучной. Ребята ходили её проведать, звали меня, но я, верный своим принципам, отказался.

Но вот она  появилась в классе, и всё окружающее меня неожиданно засияло новыми красками. Хотя, в сущности, ничто не изменилось: та же истёртая до серых проплешин классная доска, те же скрипучие, облитые чернилами, парты, обшарпанный пол, уже замёрзшие, слабо  пропускающие уличный свет окна. И я внезапно  услышал, как в груди моей часто-часто затукало сердце, а жаркая кровь прилила к щекам. Мои  губы  непроизвольно, сами собой, вдруг растянулись в глупейшей улыбке. Я уткнулся головой в парту, чтобы никто не увидел моего лица, и никто не услышал стук моего сердца. Однако Серёжка толкнул  меня локтем в бок и спросил:

- Ты что, заболел? Красный весь!

Я ничего не ответил и только после того, как немного справился с волнением, поднял голову.  Ребята и девчонки обступили Галку со всех сторон, засыпая  вопросами. Немного осунувшееся после болезни лицо её  разрумянилось, было видно, что Галка растрогана всеобщим вниманием и, смущённо улыбаясь, едва успевала отвечать. В какой-то миг мы встретились с ней взглядами, и я, неожиданно для самого себя, кивнул ей, как бы здороваясь. Она в недоумении вскинула брови, но всё же ответила быстрым кивком  и  отвернулась.

К тому времени я прочитал уйму книг и не только детских, и, немного поразмыслив, пришёл к неутешительному для себя выводу: я влюбился! Влюбился так, как может влюбиться только четырнадцатилетний мальчишка впервые в жизни.

Но почему именно в неё? Были  в нашей школе и в нашем классе  другие девчонки - ничуть не хуже её, и которых я знал давным-давно. Рая Жинкова, например, дочка директора школы. Красивее Галки  -  это точно: карие глаза, матовой белизны лицо, всегда чистенькая, аккуратная…  Отличница по всем предметам! Причём, заслуженно - тут не придерёшься. Но к ней и на три метра подойти боязно - холодом так и несёт. Взять ту же Надьку Шкурихину - ничего девчонка. Я и без Серёжки давно заметил, что она ко мне не совсем равнодушна: то классную доску вместо меня вытрет, то за пособиями в учительскую сбегает, когда я дежурю, то место в клубе займёт перед  сеансом  или ещё что-нибудь по мелочи.  Но разве колотится, готовое выпрыгнуть, сердце при её виде, разве  перехватывает дыхание от случайного прикосновения на переменах или во время игр?  Нет же этого! А с Галкой  совсем, совсем по-другому.  И я уже  начинал корить себя последними словами за свою излишнюю строптивость и упрямство.

Прошёл и Новый год, а отношения наши не менялись. Да и о каких отношениях может идти речь, если их не было вовсе. Я, правда, перестал ей дерзить, но по-прежнему держался на расстоянии: не дай Бог, догадается о моих тайных мыслях – и что тогда? Ничего другого, кроме насмешек,  я ожидать от неё не мог.

И вот, однажды, мы большой компанией шли домой из школы, после затянувшегося классного собрания  Я немного отстал.  На улице было  темно и тихо, и зыбкий лунный свет едва освещал утонувшие в сугробах чёрные срубы домов; над печными трубами почти вертикально поднимался белёсый дымок. А  над головами висело  небо. Тёмное, непроницаемое,  с яркими крупными звёздами -  оно  показалось  таким  близким, что мне, вдруг, подумалось - это и не небо вовсе,  а огромный чёрный  купол, накрывший нашу затерявшуюся  в снегах деревушку, и  мы под ним – одни единственные на всём белом свете. Мне стало отчего-то жутко и тревожно, и я бегом припустил догонять ребят.

От крепкого мороза снег шумно скрипел под валенками, когда мы гуськом шли по тропинке от школы к дороге. А выйдя на неё, как обычно, раздурились, подставляя друг другу подножки, валяясь в снегу. Недавно дорогу расчистил грейдер, и по обочинам образовались высокие отвалы рыхлого снега. Кто-то подставил Галке ногу, она упала, но тотчас вскочила и, решив, что это сделал я, так как шёл рядом, отбросила в сторону портфель, обхватила меня обеими руками и завалила в сугроб. Я даже не сделал попытки сопротивляться, а она, сидя на мне верхом, распяла мои руки в разные стороны и, часто дыша, угрожающе сказала:

- Будешь ещё подножки ставить? Будешь?

Я лежал, молчал и во все глаза смотрел на неё. Я ещё никогда так близко не видел её лицо. Даже в темноте были видны  горящие глаза, пушистые ресницы, прихваченные на кончиках инеем, и полуоткрытые губы, из которых вместе с паром вырывалось горячее дыхание, обжигающее мои щёки. В ту минуту мне хотелось только одного: пусть эти мгновения длятся вечно!

Кто-то из ребят крикнул:

- Вы, что там, целуетесь? – и все засмеялись.

А Галка пристально-пристально посмотрела на меня, потом быстро вскочила и, отвернувшись, начала стряхивать с себя снег. Подобрав портфель, она крикнула:

- Хлопцы, хватит баловать! Пора до хаты – мамка ругаться будет.

И, не дожидаясь никого, бегом побежала домой.

На следующий день я то и дело наталкивался на её изучающий и, в то же время, вопрошающий взгляд; он как бы спрашивал: «А что же там было? Там - на дороге, в снегу?». Но что я мог сказать ей? Что влюбился по уши, что днями и ночами думаю о ней? Об этом сказать? Ну, уж нет.

Так продолжалось до самой весны. Наступили  дни, когда жизнь в посёлке замирала. Весенняя распутица загнала почти всех жителей в дома, и редко кто отваживался, без крайней нужды, выходить на улицу дальше своего двора. Не ходили и лесовозы, опасаясь  сползти с гружёным прицепом в кювет, из которого потом и трактором не вытащить.  Вот если бы и в школе занятия отменили, думали мы, тогда  совсем было бы хорошо. Но кто же их отменит? Вот и приходилось нам каждый день добираться до школы окольными путями, огибая огромные лужи, похожие на озёра,  выискивая места, где можно пройти, не увязнув в грязи до колен.

Был воскресный день. С утра я задал корове с телёнком сена, вынес пойло и на этом покончил с хозяйственными делами. Затем, чтобы меня уже ничто не отвлекало, быстренько переделал домашние уроки и расположился с книгой у окна в большой комнате  – там светлее.

А в доме тепло, топится печь, мама занялась сортировкой рассады на кухне, и оттуда доплывал до меня терпкий запах от растревоженных помидорных листьев. Тоня ушла к подруге готовиться к экзаменам в техникум, а Зина сказала, что пойдёт на почту - там у неё какие-то дела.  Но это она так сказала, а я, когда таскал сено в стайку, видел напротив нашего дома Ромку Васильева. Наверное, сидят сейчас у кого-нибудь на посиделках и семечки щёлкают. А что ещё делать в такую погоду?

Вначале я услышал стук в дверь, потом - незнакомый женский голос:

- Здравствуйте, Елизавета Михайловна.  А мы к вам.

- Проходите, проходите, - засуетилась мама.

- Извините, что отвлекла вас. Я знаю, вы шьёте, Елизавета Михайловна. Не могли бы вы сшить платье вот этому сорванцу?

- Да вы раздевайтесь и проходите в комнату, там и поговорим.

Послышался шорох одежды, женщина снова заговорила, и в голосе её прозвучали, где-то слышанные мною  интонации:

- Всё горит, как на огне - прямо беда. Скоро лето, а ей выйти не в чем.

- Что же вы в грязь-то такую? До лета ещё время есть.

- Так ведь выжила: пойдём да пойдём …

«Кого это ещё  принесло в такую погоду?». - подумал я, и в это время занавески на двери, отделявшие кухню от комнаты, раздвинулись, и вошла  тёмноволосая женщина  в красивом темно-синем шерстяном платье со свёртком в руках.  Я узнал  мать Галки Щиры – видел несколько раз. А следом за ней… Следом за ней вошла и сама Галка.

Если бы  в комнате вдруг рухнул потолок или полыхнула молния, я не был бы так поражён! Я не поверил своим глазам и зажмурился.

- Что же ты, Коля, не поздороваешься? – как издалека, донёсся до меня голос мамы. – Что же ты сидишь?

Я отлип от табуретки и, опустив глаза, пробормотал что-то  невнятное. Наверное,  сумел-таки  поздороваться.

- Здравствуй, здравствуй, - чистым приятным голосом сказала женщина.  - Мне Галя говорила, что вы учитесь в одном классе. Это хорошо. А меня зовут Оксана Николаевна.

Осипшим голосом я с трудом выговорил своё имя, схватил со стола книгу и, боком-боком, прошмыгнул мимо неё и Галки на кухню.

Вот так номер! Галка в нашем доме да ещё с матерью! Что им надо? Ах, да – платье шить…  Мои мысли смешались, сердце учащённо колотилось – я был в панике. Может, сбежать куда-нибудь? Но куда в такую слякоть?   Пометавшись по кухне, я постепенно  успокоился.  В конце концов, не я к ним пришёл, а они к нам, подумал я и сел за стол.  Отодвинув ящички с рассадой подальше к окну, я уткнулся в книгу, но вскоре заметил, что ничего не соображаю. Из комнаты доносились голоса: там обсуждали фасон платья, слышалось весёлое Галкино щебетанье. Потом я слышал только мамин голос: «Так… повернись, повернись… Подними руки… О, да ты уже взрослая девочка!… Теперь талию… Ну вот, кажется, всё».

Через пару минут, распахнув занавески, в кухню вошла Галка. Я  склонил голову ещё ниже и искоса наблюдал за ней. Сегодня на ней было клетчатое шерстяное платье с белым воротничком, в котором я её никогда раньше не видел,  и она показалась мне такой красивой, такой недоступной, что меня всего – от макушки до пяток – пронзило чувство собственной никчемности  и ущербности. Галка немного постояла, качаясь с пяток на носки, потом заложила руки за спину и прошлась по кухне.

- Хорошо у вас, - сказала она, – тепло и уютно.

Я промолчал, скрывая своё волнение, а сам подумал: пришла бы ты месяца два назад, когда в углу телёнок стоял. Дуська отелилась в лютые февральские морозы,  и бычка пришлось занести в дом. Запашок  был ещё тот – разве укараулишь за ним…

А кухня у нас маленькая: большую часть занимает печь-трёхоборотка и топчанчик, сколоченный из досок и накрытый лоскутным одеялом  -  моё спальное «ложе». Обеденный стол придвинут к единственному окну, наполовину занавешенному ситцевыми задергушками. На подоконнике – горшочки с геранью и помидорная рассада. Пол  некрашеный, но выскоблен  ножом и застлан пёстрыми домоткаными дерюжками. Справа от двери - вешалка. Сейчас на ней, рядом с нашей одёжкой, висят Галкино серенькое пальтишко, знакомое мне по школе, и светло-голубой габардиновый плащ – её матери. От чужой одежды на меня наплывает приятный запах духов – такой же, какой я почувствовал, прошмыгнув мимо нежданных гостей ещё в той комнате.

Галка подошла к столу и спросила:

- Что читаешь?

Опять ни слова не сказав, я приподнял  обложку книги.

– «Преступление и наказание». Фу! Скукотища! Я начала и бросила. Она у нас дома есть. Думала, о сыщиках, а там…  Ты хоть что-нибудь понимаешь?

- Понимаю, - на этот раз я ответил, потому что моё дальнейшее молчание могло быть ею расценено, как верх трусости и тупости.

А с книгой я, как и она, обманулся. Когда  выбрал её в библиотеке, Валентина Ивановна,  преподаватель литературы, наша классная руководительница и библиотекарь по совместительству,  сразу предупредила меня: «Это очень серьёзная и сложная книга, Коля. Не уверена, что ты её поймёшь. Может, отложишь до будущих времён?». «Я попробую, Валентина Ивановна», – самоуверенно ответил я. Но, прочитав несколько страниц,  понял: права была учительница! По нескольку раз я перечитывал одну и ту же страницу, пытаясь  вникнуть в суть событий и хоть что-то понять в них.  Очень жаль было Сонечку, а поведение  Раскольникова вызывало недоумение: зачем он сам-то лез на рожон, зачем заигрывал с этим хитрюгой Порфирием Петровичем? Сидел бы себе тихо, не высовывался…  Непонятно.  Однако я не отступал. И, подняв на Галку глаза, повторил:

- Я всё понимаю.

- А я «Госпожу Бовари» прочитала,  - с вызовом сказала она. – Ты читал?

- Нет, не читал.

- Зря. Очень интересная книжка. Там про любовь, - она закатила глаза и со вздохом добавила: - Несчастную и трагическую.

- Ерунда всё это. Я такие книги не читаю.

И вдруг её ладонь  легла на страницу.

- Не притворяйся. Я вижу, что ты не читаешь, -  и, наклонив  голову, заглянула  мне в глаза и вкрадчиво спросила: - Коля, а почему ты меня так ненавидишь?

Я отшатнулся. В прищуренных глазах её мелькали весёлые искорки, хотя лицо выражало неподдельную печаль.

- Тебя!? Ненавижу?

- Да, меня. Ты со всеми девчонками и хлопцами дружишь, а мне только и знаешь, что грубишь. Разве не так?

- Выдумываешь ты всё, - я почувствовал, как краска предательски заливает моё лицо, - Со всеми я одинаково…

- Ты не увиливай, не увиливай! Ты мне прямо скажи…

И тут – мне на спасенье! – в кухню вошли обе матери.

- О чём молодёжь беседует? – спросила Галкина мать, с улыбкой оглядывая нас.

- О книжках, мамо, - не моргнув глазом, весело сказала Галка. – Коля «Преступление и наказание» читает. Он у нас самый умный в классе.

- Ну, если Достоевского читает, тогда конечно. Вот только не рано ли?

- А ещё он стихи пишет.

Оксана Николаевна  с интересом посмотрела на меня. Если бы сейчас к моим щекам поднесли спичку – она бы вспыхнула. В эти секунды я ненавидел Галку. Болтушка! Несёт что попало…  Я всего-то одно-единственное  стихотворение написал  в школьную стенгазету к годовщине Октября, и то Валентина Ивановна помогала.

- Вот и бери с него пример, - назидательно сказала Оксана Николаевна. - Потому как, кроме озорства, я в тебе никаких талантов не нахожу. И давай-ка одеваться, нас папа ждёт.

Они быстро оделись, попрощались и вышли. Мама  за ними следом -  проводить. Но дверь опять приоткрылась, и просунулась Галкина голова, в глазах сверкали зелёные искорки. Не переступая порог, она с преувеличенной мольбой в голосе сказала:

- Коля, а ты не ответил на мой вопрос. Я буду ждать.

Точно парализованный, я сидел за столом и моргал глазами.

После их ухода установилась тишина; мирно, со скрипом, тикали на стене ходики с кошачьими глазками. Тик-так, тик-так, тик-так… И мне вдруг показалось, что  в доме никого и не было: ни Галки, ни её матери, а всё, что произошло несколько минут назад – плод моей фантазии. Однако я опять почувствовал запах незнакомых духов, который ещё висел в воздухе, а это могло означать только одно: гости  были и ничего я не нафантазировал.  Вот на этой странице совсем недавно лежала смуглая Галкина рука.  Я осторожно положил свою ладонь на то же самое место, но в это время с улицы вошла мама, и я отдёрнул руку.

- Хорошая  девчушка, - сказала мама, присаживаясь ко мне. -  Боевущая! – улыбнувшись, спросила: - Тебе она нравится?

Я насупился, отвернулся к окну и сказал:

- Мам, может, не надо это платье шить?

- Это почему же не надо? А жить нам на что?

Я ещё ниже опустил голову.

- Ох, сынок, сынок…  Тебе не хочется, чтобы я с них деньги брала? - она вздохнула. -  Я  понимаю… Ты думаешь, я с легким сердцем беру? Да ведь на отцовскую пенсию нам не прожить, сам знаешь. Вот Катя прислала немного из города, так на Тоню потратили, ей в техникум уезжать – не голой же. - Помолчала и опять заговорила: - Люди стали лучше жить, обновки разные покупают: велики, мотоциклы, материю красивую на платья…  Стало быть, деньги лишние появились. А за работу я и так уж самую малость беру, по-божески…

Я посмотрел на маму:  она, положив руки на колени, невидящими глазами смотрела  в тёмный угол за печкой. Какую-то безнадежность и безысходность  увидел я в сгорбленной спине и опущенных плечах, и  острая жалость к ней, наверное, впервые в жизни защемила мне  сердце.  Я ткнулся лбом в её плечо и тихо сказал:

- Только не шей ночами, ладно?

- Не буду, сынок, не буду, - она встрепенулась, выходя из  оцепенения, обняла меня за плечи. -  Уставать стала…  Вот вырастешь, пойдёшь работать - и совсем перестану. Девчонки что – отрезанный ломоть, выйдут замуж – и нет их. Вся моя надежда  на тебя, сынок. Не бросишь мамку-то, а?

- Не брошу.

Сколько помню себя, столько и помню звонкое металлическое стрекотание маминой швейной машинки «Зингер» - её свадебного приданного. Стрекотание это  было для нас и колыбельной песней, и будильником…

До войны, пока  жив был отец (мама часто рассказывала об этих счастливых годах), она шила только для себя и семьи, но с его уходом на фронт и гибелью,  в дом  неотвратимо вползала нужда. Попробуй-ка, прокорми четверых! Мама  научилась кроить, сама придумывала фасоны и, вскоре, стала известной на всю округу портнихой. Придёт с работы, управится по хозяйству - и за машинку. Приносили шить платья, кофточки, юбки и даже перелицовывать старые костюмы и пальто. Снаружи шерстяная ткань вышеркается, выгорит, а с внутренней стороны ещё ничего, вид  приличный – носить, не сносить!  Приходилось иногда и нам  пороть старую одёжку, чихая от набившейся за подкладку пыли. После войны пошла дорогая, капризная в шитье, трофейная  ткань. Справлялась мама и с ней. Сёстрам несказанно  повезло: их тряпичные куклы, с чернильными глазами, носами и ртами, щеголяли в платьях, сшитых из обрезков крепдешина и креп-жоржета,

Три года назад мама перестала ходить на работу -  её замучил кашель.  Ездила в районное село, но и там врачи  не смогли определить  причину болезни. Вдруг, ни с того  ни с сего, накатывал приступ и чаще всего  ночами. Начинался он с покашливания, затем доходил до спазм, до удушья. Испуганные, мы, все как один, вскакивали с постелей.  Кто зажигал лампу, кто нёс ковш с водой, кто полотенце и, выстроившись у её кровати, босоногие и полуодетые,  с замиранием сердца смотрели  на неё. А мамино лицо тем временем багровело сильней и сильней, принимая, пугающий нас, синюшный оттенок. В коротких паузах она делала глоток воды и опять заходилась кашлем. Так продолжалось минут десять-пятнадцать. Когда приступ заканчивался, она откидывалась на подушку, вытирала полотенцем мокрые лицо и грудь и несколько минут лежала неподвижно. Потом открывала глаза и говорила: «Ну, кажется, всё…  Не умру сегодня, не бойтесь… ложитесь спать…». Мы гасили свет и шли к своим постелям, но долго не могли уснуть, прислушиваясь к её дыханию.

До какого-то времени матери для нас – существа, можно сказать, бесполые и даже безликие. Они есть, они рядом - и этого достаточно. Они -  часть нас самих, как жизненно важные органы, которые не ощущаешь и не замечаешь, пока те сами  не напомнят о себе. И только повзрослев, начинаем понимать,  что такое мать и что она для нас значит. Я понял это, когда увидел её опущенные плечи и пустой, ничего не видящий взгляд. И ещё я понял, пожалуй, самое главное: теперь уже не она, а я должен быть за неё в ответе.

В понедельник в школе  Галка то и дело поглядывала на меня своими серо-зелёными глазами и загадочно  улыбалась, чего не случалось никогда прежде. Но я старался держаться от неё на расстоянии и совсем не собирался отвечать  на вчерашние вопросы.

Последним уроком в тот день была литература.  После звонка ко мне подошла Валентина Ивановна и сказала:

- Коля, ты не смог бы задержаться сегодня? В библиотеке скопились неразобранные книги, а мне очень некогда. Поможешь?

У Валентины Ивановны заболел ребёнок,  всю прошлую неделю она менялась уроками с другими учителями  и часто убегала домой. Я с радостью согласился.

Валентина Ивановна… Небольшого росточка, очень подвижная, с тёплым сиянием карих глаз – она была любима всеми: от учеников до жителей посёлка. Несколько лет назад, после окончания педучилища, её направили в нашу школу преподавателем литературы. Многим тогда казалось, что эта хрупкая городская девчонка не продержится в посёлке месяца и сбежит, как уже сбегали до неё.  Не сбежала. И печку научилась топить и носить воду на коромысле из колодца, а самое главное - нашла общий язык не только с учениками, но и со всеми, с кем ей приходилось сталкиваться в повседневной поселковой жизни. Посмотришь на неё,  одетую в овчинный кожушок, закутанную в шаль по самые глаза, и уже не отличишь  от других девчат. А два года назад, неожиданно для всех, вышла замуж за весёлого тракториста Пашу Михеева, перейдя дорогу многим его поклонницам. Говорили, что Паша  каждую пылинку с неё сдувает и чуть ли не на руках носит. Только неизвестно, когда ему это удавалось: с утра и до вечера Валентина Ивановна пропадала в школе. Помимо уроков,  она  успевала заниматься с отстающими, выдавать книги в библиотеке, выпускать стенгазету и ещё массу дел, включая почти ежедневные походы к родителям закоренелых двоечников, мотаясь в любую погоду из одного конца посёлка в другой.

Я собрал в сумку  книжки с тетрадками и пошёл за Валентиной Ивановной. Библиотека располагалась рядом с учительской и занимала небольшое помещенье с одним окном.  Вдоль стен до потолка  – стеллажи из струганных досок; два стола - один у окна, другой у двери; сейчас они оба  завалены книгами и журналами. Года четыре назад в библиотеке насчитывались не более трёх сотен томов, а сейчас - едва вмещались на полках. Пользовались библиотекой не только школьники, но и многие  жители посёлка.

- Разбери, Коля, по алфавиту и расставь по полкам, - сказала  Валентина Ивановна, - Впрочем, ты уже знаешь, что к чему.

Конечно, я знал, что нужно делать, так как уже неоднократно помогал ей в библиотеке. Иногда Валентина Ивановна уходила по своим делам, оставляя меня один на один с этими несметными сокровищами. Честное слово, при виде книг у меня начинали дрожать руки.  Они  казались мне почти живыми существами. Они были безмолвны, но в то же время говорили со мной,  говорили буквами, словами, строчками. А я, в свою очередь, беседовал с ними, читая и перелистывая страницы. У меня уже выработалась привычка: ставя книги на полку, я ласково поглаживал  корешки пальцами - так гладят любимую кошку или собачку.  Удручало  лишь одно: книг тысячи и тысячи  и живи  хоть два века - все их не прочесть.

Валентина Ивановна передала мне ключ от висячего замка, которым запирали библиотеку, и собралась  уходить, но дверь открылась, и на пороге появилась Галка. Пальто на ней было не застёгнуто, в руках она держала портфель и белую вязаную шапочку.

- Валентина Ивановна, мама попросила меня взять «Кавалер Золотой Звезды» Бабаевского. Она есть в библиотеке?

- Есть, Галочка. Но извини меня, мне очень некогда. Давай в следующий раз. Хорошо?

- А можно, я Коле помогу, а потом сама найду книгу?

Валентина Ивановна перевела взгляд с Галки на меня, чему-то улыбнулась и сказала:

- А вы ссориться не будете? А то я вижу: вас никак мир не берёт.

- Что вы! Мы давно уже не ссоримся, у Коли спросите.

- Ну, что ж, замечательно! Тогда ты будешь разбирать книги по алфавиту, а Коля – раскладывать по полкам. Договорились? А я побежала.

Она быстро вышла, прикрыла за собой дверь, и,  после её ухода, в наступившей тишине, я услышал посвистывание весеннего ветра за окном, и мягкое царапанье по стеклу веток берёзы, стоящей рядом со школой.

Галка подошла к столу  у двери, положила портфель с шапочкой на стул, затем повернулась, отвела руки назад и, забавно подпрыгивая на носках, скинула пальто на спинку.

- Ого! Сколько навалили! - сказала она, оглядывая груду книг. – Неужели так много читают?

- Думаешь, ты одна грамотная? – не очень дружелюбно сказал я. Приход Галки испортил настроение: мало того, что вчера выставила меня пред своей матерью круглым дураком, так ещё и сюда заявилась, лишив всегда желанного занятия – побыть один на один с книгами.

- А ты опять за своё? – сказала Галка, присаживаясь к столу. – Опять будем ссориться?

- А ты за ответом пришла?

- Каким ещё ответом? – она, вроде бы,  непонимающе взглянула на меня снизу вверх

- Ну… - я замялся. – Ты  вчера просила ответить.

- А, ерунда! Я пошутила. И я давным-давно знаю ответ.

-. Врёшь ты всё. Что ты можешь знать?

- А вот знаю. Хочешь, могу сказать?

- Скажи.

Она переложила на столе с одного места на другое несколько книг, решительно тряхнула головой и сказала:

- Ладно, сам напросился,  -  она немного помедлила, потом, глядя на меня в упор, сказала:  -  Ты в меня влюбился, но почему такой злой -  не могу понять. Что, не так?

Книга, которую я только что взял со стола, едва не выпала из рук. Я пытался что-то сказать, но лишь беззвучно шевелил губами и краснел, краснел… Галка  прыснула в кулак, а потом и расхохоталась.

- Какой ты смешной, Колька! Да не смотри ты на меня так!

Она ещё и издевается…  Этого я вынести уже не мог.  Я  положил  книгу на стол, вынул из кармана ключ и бросил его перед ней.

- Ну и смейся, - тихо сказал я и пошёл к двери.

Галка выскочила из-за стола, загородила мне дорогу и схватила за рукав.

- Коля, постой! Я же ещё не всё сказала.

- Пусти! – я вырвал руку. – Чего тебе ещё?

- Ты тоже… Ты тоже мне нравишься.

Она открыто смотрела на меня, и я увидел, как по её щекам разливается яркий румянец - такой яркий, что в нём почти растворились её  конопушки. Длинные, изогнутые ресницы вдруг часто-часто затрепетали, и она опустила глаза.

- Теперь и ты можешь смеяться.

Мы стояли друг перед другом и молчали. Даже не знаю, сколько мы молчали - время для нас остановилось.

В романтических  книгах я читал: после объяснения, влюблённые непременно заключают друг друга в объятья и сливаются в долгом страстном поцелуе. Но то в романах. А здесь была школа, тесная коморка, называемая библиотекой, и мы:  растерявшийся нескладный мальчишка  в коротковатых штанах и в линялой серой курточке, и девчонка – тоненькая, стройная и напряжённая, как натянутая струна. Какие тут  объятья, какие поцелуи! Прикоснуться - и то боязно, а о чём-то другом грешно и подумать, а уж совершить – тем более.

Первой пришла в себя Галка; она вернулась к столу и принялась перебирать книги, затем  подошёл я и стал ей помогать. Некоторое время мы  избегали смотреть друг на друга. Но вот, словно по команде, подняли головы и, встретившись взглядами, вначале робко улыбнулись друг другу, а потом весело рассмеялись. И обоим сделалось легко и хорошо.

Мы не стали  разбирать  книги по алфавиту, как советовала Валентина Ивановна, а, взяв со стола стопку, шли к стеллажам и уже там, перебегая с места на место, раскладывали их по полкам. Мы носились по тесной комнате, задевая друг друга то локтем, то плечом, часто прикосновения были совсем не случайны, но нам  нравилось, нам хотелось этого. Прикосновения будили в нас пока не ясные, но волнующие своей новизной чувства.

Мы так увлеклись, что не услышали, как открылась дверь, и на пороге появился школьный истопник и сторож дядя Вася. Это был старик лет семидесяти, на тёмном, похожем на кору старой вербы,  морщинистом лице -  седая  клочковатая щетина. А на правой ноге, ниже колена, привязан ремнями деревянный протез - он потерял ногу  ещё в гражданскую  войну. И как мы его не услышали? Он всегда так громко стучит своей деревяшкой, что в классах бывает слышно

- Колька, ты что ли? – подслеповато щурясь, спросил он.

- Я, дядя Вася.

- Никак, опять проштрафился? После уроков оставили? А это кто с тобой? Что-то  не припомню… Совсем слепой стал.

- Мы книги прибираем, - я оставил без внимания его последний вопрос. - Валентина Ивановна попросила. Минут через десять закончим.

- Тогда ладно. А то слышу: шебаршит кто-то… В школе-то уже пусто, запираться пора.

Он ушёл, прикрыв за собой дверь. На этот раз мы отчётливо услышали размеренную поступь его деревянной ноги.

- А я испугалась, - сказала Галка. – Теперь все будут знать, что мы были здесь вдвоём.

- Ну и пусть знают - кому какое дело!

- Не хочу я, чтобы все знали, что мы с тобой дружим. Навыдумывают всякое…  Не хочу.

«Мы с тобой дружим» - эти слова прозвучали для меня чудесной, ни с чем несравнимой музыкой. Я был на седьмом небе от неожиданно свалившегося на меня счастья. Разве мог я ещё вчера предположить, что так стремительно будут развиваться события?  Но, в тоже время, не совсем понимал: как мы  будем дружить, если  дружбу придётся скрывать?  Я не собирался, конечно, таскать за ней  портфель, как таскал Генка Тимохин за Зойкой Головановой. Он, первый в классе балагур и весельчак, теперь сам подставлялся  под насмешки ребят.  Зойка девчонка, что и говорить, симпатичная, но очень уж капризная, выбражулистая  и известная всей школе  сплетница. Конечно, это их дело,  но  мне, после всего, что случилось сегодня, хотелось быть рядом с Галкой, разговаривать с ней, слышать её необычный мягкий говорок, обращённый уже не к кому-нибудь, а ко мне и только ко мне.

-  Что же мы будем делать? – озадаченно спросил я.

- Не знаю, - она медленно подошла к окну, немного постояла в задумчивости, затем указательным пальцем вывела на вспотевшем стекле: «Не знаю». Но через минуту  круто  повернулась и, сияя глазами, торжественно произнесла: - Мы будем писать друг другу письма!

- Какие ещё письма?

- Обыкновенные  -  на бумаге. Ты не писал никогда писем? – В ответ я покачал головой, и тогда она сказала: - Я первая напишу тебе. Здорово я придумала, да! Это же так интересно! Только давай поклянёмся: наши письма – это наша тайна. Никто-никто не должен знать. Поклянешься?

Видя, каким азартом горят её глаза, я согласно кивнул головой, хотя до конца не понимал, что же из этого может получиться?

На улице  заметно стемнело, и в библиотеку потихоньку вползал сумрак, вначале заполняя собою углы, а потом и всю комнату. Мы быстренько разобрались с последними книгами и стали собираться домой. Я напомнил Галке, что надо бы поискать «Кавалера Золотой Звезды» для её  матери.

- А она у нас есть, - не моргнув глазом, сказала она. - Правда, в «Роман-газете». – И увидев недоумение, написанное на моём лице, легонько щёлкнула меня пальцем в лоб: - Какой же ты, Колька, недогадливый!

По дороге домой мы договорились, что письма друг другу будем передавать в книжках или тетрадках, но так, чтобы никто ничего не заметил. Всё это походило на игру – до конца неясную, но таинственную и волнующую. Как в романах!

Не  дойдя  до конторы, где жила Галка, мы попрощались. Я смотрел ей вслед и любовался тем, как она, ловко перепрыгивая через лужи, бежала к двери. Открыв её, она оглянулась и помахала мне рукой.

Опять заморосил дождь, но я не замечал его,  Меня переполняли чувства, от которых кружилась голова, а тело сделалось лёгким, почти невесомым. Казалось, стоит взмахнуть руками, и я полечу - полечу высоко, выше серых неприветливых туч до самого чистого неба.

Счастливый и взволнованный, я шёл, не замечая луж, и набрал полные ботинки. Увидев меня, мама всплеснула руками:

- Где тебя так угораздило! Всю грязь собрал.  А ну, марш к печке!

Я ничего ей не ответил и только виновато улыбался. Я  весь был в ожидании завтрашнего дня.

Мне частенько приходилось вместо Зины разносить письма, но сам не получал ни разу. Да и от кого?..  Каким-то будет моё первое в жизни письмо? Я был уверен, что Галка напишет его сегодня же, оставалось только дождаться.

Однако в школе Галка вела себя так, как будто вчера между нами ничего не произошло; она  ни разу не взглянула в мою сторону, и во мне зашевелилось сомнение:  не посмеялась ли она  надо мной? Но на последней перемене Галка  подошла к моей парте и со словами: «Не разбрасывай тетрадки», -  кинула свою тетрадь мне на колени.  Я успел заметить в её глазах зелёные искорки и  поспешил  засунуть тетрадь в сумку. Так началась наша переписка.

Какие бы чувства мы не испытывали в те дни друг к другу, мы никогда не смогли бы высказать их вслух. А на простом бумажном листке быть откровенным  оказалось намного проще. И уже из первого письма узнал о том, о чём  бы никогда в жизни не догадался. Оказывается, Галка  давно обратила на меня внимание, выделив  среди других ребят-одноклассников. И случилось это в самом начале учебного года, когда она только начала учиться в нашей школе, и когда Валентина Ивановна прочитала всему классу моё домашнее изложение.

На урок Валентина Ивановна принесла вырезанную из «Огонька» иллюстрацию Васнецова «Алёнушка» и, приколов кнопками к доске, предложила нам своими словами, кто как сумеет, рассказать о том, что же привело Алёнушку к озеру, и о чём она грустит. Почти все в классе, с незначительными изменениями, пересказали всем известную сказку, и только моё  изложение не оставило от сказки камня на камне. Зацикленный на войне и подвигах, я перенёс своих героев за линию фронта в оккупированную немцами деревушку. Брат с сестрой были связаны с партизанами и передавали им нужные сведенья. Но предатель-полицай выследил  Ваню, и фашисты, поймав его, долго пытали. Мальчишка не сказал ни слова и на утро его должны были повесить. Убитая горем Алёнушка, тайком выбралась из деревни и побежала на поиски партизан. Но заблудилась, вышла к незнакомому озеру и в глубокой печали  присела отдохнуть на берегу. Здесь её  обнаружили партизаны-разведчики, проводили к командиру, и тот принял решение захватить деревню и выручить брата. Немцев всех перебили, предателя расстреляли, а брат был спасён.

Валентина Ивановна похвалила меня за необычное раскрытие темы, посоветовала брать с  меня  пример и больше давать  воли своим фантазиям. Она уже не в первый раз отмечала мои изложения, все привыкли к этому, но на Галку оно  произвело впечатление. Но откуда мне было знать?

В том же письме Галка писала, что ей уже тогда хотелось со мной подружиться, она сама много читала, а поделиться  прочитанным, по её мнению, было  не с кем. Но моя непонятная ершистость и грубость,  нежелание с ней разговаривать -  останавливали её.  И только  в тот памятный зимний вечер на дороге она многое поняла, но долго не решалась сделать первый шаг, надеясь, что я сделаю его сам.

Я решил не отставать от неё в откровенности и в своём первом письме  без утайки рассказал о том, как сидя за партой, изо дня в день  смотрел на неё, как следил за каждым её движением, за каждым шагом, как гадал на разноцветных ленточках  и как переживал, когда она заболела.

А в школе, да и на улице, мы по-прежнему обходили друг друга стороной, почти не разговаривали и лишь изредка перекидывались короткими  взглядами, полными значительности и таинственности.

Первые письма были длинными, но постепенно уменьшались, занимая полстраницы, превращаясь в обычные записки,  да и те писались не каждый день. Так бывает во время грозы: отгремит гром, отсверкают молнии, утихнет ливень, и, вместо бурных потоков, потекут слабые, медленные ручейки. Иссякали слова, но не иссякало моё чувство – оно крепло с каждым днём. Мне очень хотелось быть рядом с ней, смеяться и шутить, как смеялись и шутили  мальчишки и девчонки друг с другом  на переменах и после школы во время игр. Я видел, что и ей этого хочется, но её непонятное и странное желание хранить нашу дружбу в тайне сдерживало нас.

Однажды она написала: «Коля, а я, оказывается,  ревнивая. Вчера ты объяснял Надьке задачку по алгебре, так она к тебе чуть ли не на колени села. Знаешь, ещё немного и я запустила бы в неё чернильницей. Это плохо, да?». Я читал записку на перемене, спрятав под парту, и видел, что Галка исподтишка наблюдает за мной. Встретившись с ней взглядом, я повертел пальцем у виска. В  ответ она скорчила виноватую гримасу и развела руками: вот, мол, я такая и есть.

Приближались каникулы, и мы уже начали строить планы на лето. Я пообещал привести её на свою заветную клубничную поляну рядом с нашим покосом, где можно было завалиться в траву и срывать спелые душистые ягоды прямо губами. Ещё мы планировали вместе с ребятами сходить на речку, обязательно с ночёвкой,  порыбачить и вдоволь накупаться, а ночью, у жаркого костра, когда за его пределами не видно ни зги, с замиранием сердца слушать жуткие истории.  Да мало ли чем можно заняться летом!

Однако планам нашим не суждено было сбыться. Едва закончились экзамены за шестой класс, и мать увезла Галку на всё лето  к тётке в Пихтовку. Галка только и успела мне сообщить день отъезда, и, когда я пришёл проводить её, хотя бы издали,  она уже садилась в кабину лесовоза. На ней было то самое платье, которое сшила мама - голубенькое в белый горошек.

…За воспоминаниями я едва не просмотрел Дуську: она была готова пройти мимо тропинки к нашему дому, но я успел вовремя повернуть её хворостиной. У разобранного прясла нас поджидала мама. Ласково похлопывая Дуську по крутому боку, она провела её в денник, а я вставил жерди на место и прошёл в дом. Там у старенького мутного зеркала с чёрными разводами по краям,  прихорашивались Зина и Тоня, готовясь к вечёрке. В ярких ситцевых платьях, сшитых мамой по последней моде, они выглядели просто здорово, и я залюбовался ими. Примерно одного роста, круглолицые, они были очень похожи друг на друга, только у Тони волосы немного светлее, чем у Зины, и в больших серых глазах поменьше бойкости  -  они у неё с грустинкой.

- Зина, - сказал я с порога, - а я  Ромку видел.

- Ну и что? – припудривая курносый носик комочком ваты, не оборачиваясь, спросила Зина.

- Сказал, что на вечёрку не успеет. Он в рейс пошёл.

- Обойдусь и без него. Подумаешь, потеря!

- Ой, Зинка, довертишься! – сказала Тоня и плечом оттеснила сестру от зеркала. – Завтра Ромке всё расскажу.

- Попробуй только! – Зина  в свою очередь оттолкнула Тоню. Смеясь и подшучивая друг над дружкой, они ещё несколько минут толкались у зеркала, а потом выскочили на улицу, едва не сбив меня с ног.

- Долго не хороводьте там! Завтра рано на покос, - услышал я со двора мамин голос.

В тёплые летние дни двери в доме и сенцах не закрывались, а от вездесущих комаров и нахальных  мух до самого пола свешивались занавески.  И, вскоре, я услышал как по цинковому подойнику со звоном, ровно и часто, ударили струи молока: мама принялась доить Дуську. Чудесная музыка!

Утром на покос мы особо не торопились и, когда вышли, солнце уже пригревало.

- Пусть сено хорошенько обветрится, - объяснила мама наш поздний выход. – Ночью роса была большая.

Идти до покоса  километров пять, не больше. Четыре года назад в той стороне валили лес, потом прекратили, но дорога, хотя и заросла травой, была наезженной,  ею не часто, но всё же  пользовались для вывоза заготовленных на зиму дров и сена.

В траве, выпрыгивая из-под ног в разные стороны, вовсю стрекотали кузнечики; то замирая в воздухе, то стремительно исчезая, носились стрекозы, похожие на разноцветные стёклышки; закладывая немыслимые виражи, готовые немедленно атаковать,  мелькали назойливые и кусучие пауты и оводы. Слабый ветерок едва шевелил на обочинах  дороги  цветистое  разнотравье. На обратном пути девчонки обязательно здесь остановятся и нарвут букеты из ромашек и колокольчиков, донника и душицы, и вместе с букетами  на несколько дней внесут в дом пьянящие запахи поля.

Уже и не помню, сколько раз с начала сенокоса я прошагал по этой дороге туда и обратно. Досталось мне нынче крепко. Приболела мама, а потом и Тоня уехала в город сдавать экзамены. Зина, конечно, помогала, но урывками: с работы, какой бы она ни была, не сбежишь.

Косить траву я начал лет с десяти. Дядя Зена обрезал под мою силу литовку, отбил, наточил, приделал косовище и со словами: «Ну, с Богом, мужичёк!» - вручил её мне. А владеть ею учила уже мама, она очень хорошо умела косить. «Не опускай носок, веди ровно и пятку, пятку прижимай!», - наставляла она меня, когда непослушная коса втыкалась носком  в землю или в кочку. С первого дня я сразу понял: косьба -  по-настоящему тяжёлый, изнурительный труд. Это не Дуську встречать и грядки поливать, Помню, как на другое  утро я едва сполз с постели:  ломило руки, плечи, спину, а ноги отказывались идти нормальным шагом и меня всё время куда-то заносило. «Сперваначала у всех так, - успокаивала и подбадривала мама. - Дня через два легче будет». Так оно и вышло. А на следующий год я уже не отставал ни от мамы, ни от сестёр, а ещё через год -  начал косить  настоящей, хотя и не самой большой, взрослой литовкой.

Прибыв на место, решили немного передохнуть. Девчата надёргали из копны сена и разлеглись на нём, прикрыв лица косынками. Вчера я уснул и не слышал, когда они пришли с вечёрки, хотя и читал допоздна. Вот гулеванки!

Мама пошла от копны к копне, и. глубоко запуская руки, щупала сено, проверяя, обсохло оно после росы или нет. А я, выкинув на чистину спрятанные в траве грабли с вилами и небольшой топорик, пошёл к рощице, чтобы вырубить  четыре жердинки для укрепления вершины будущего стога. Накануне я наметил несколько тоненьких берёзок, но сегодня, подойдя к ним, передумал: уж больно трогательно-беззащитными они мне  показались. Им ещё расти и расти, играя на ветру яркими, крепкими листочками, а я на них – с топором. Нет, лучше  из тальника что-нибудь подходящее выберу: тальник повсюду, как сорняк, растёт  - его не очень-то и жалко. Вырубив четыре жердинки, я очистил их от веток до самых вершинок, вынес к копнам и там связал попарно.

- И долго вы будете  разлёживаться? – подойдя к сестрам, сказала мама нарочито строгим голосом. – Коля, а ну-ка принеси  водички да плесни на этих  засонь.

- Сейчас, мам, принесу, - сказал я и, прихватив с собой связанные за горлышки две бутылки молока,  пошёл в колок. Там в низинке был выкопан небольшой колодец, которым мы пользовались из года в год, время от времени  подчищая дно. Вода в нём, настоечная на корнях трав, была желтовато-чайного цвета, но прозрачная и всегда холодная; на сучке берёзы, висел старый чайник без крышки. Донышком я разогнал по краям напавшие в колодец листья и зачерпнул воды. Напившись до ломоты в зубах прямо из носка, я опустил бутылки с молоком в колодец, чтобы охладились к обеду,  и  пошёл обратно.

- Ну что, мам, плеснуть на них?

- Колька, не вздумай! – вскрикнула Зина, сдёргивая с лица косынку. – Уши надеру! - Затем гибко потянулась, вскочила на ноги и растолкала Тоню. - Вставай, сестричка, вставай! Не дают бедным, несчастным девушкам сны досмотреть.

Попив воды, они плотно обвязали головы белыми косынками, чтобы в волосы не набилась сенная труха, и стали похожи на колхозниц из кинофильма «Трактористы».

Ещё вчера мы наметили, где будет стоять стог и там соорудили самую большую копну,  да и другие копны постарались поставить поближе.  Мама хотела взяться за вилы, но Зина тут же их отобрала.

- Ещё чего не хватало! – прикрикнула она. -  Без тебя управимся.  Ты лучше подгребай за нами.

Прикинув, каким по объёму  должен быть стог, я черенком вил прочертил приблизительную окружность. В этом деле я уже достаточно поднаторел, глазомер у меня был неплохой, и стожки получались аккуратными и красивыми.

- За черту сено не валить, - наказал я девчатам на всякий случай.

- Мам, что-то Колька у нас стал много командовать в последнее время, - подмигнув Тоне, сказала Зина.

- Вот увидишь, Зина, когда он вырастет, обязательно начальником будет, -  поддакнула ей сестра. - Сейчас он тренируется.

- А над вами не командовать – толку  не будет, -  посмеиваясь, сказала мама. – Погоняй их, Коля, погоняй, а то совсем от рук отбились.

Мама, конечно, шутила: ни Зину, ни Тоню, ни меня - подгонять нужды не было. Мы давно были приучены к любой работе и никогда от неё не бегали. Всё привыкли  делать сами. Хорошо ли плохо, но сами. А иначе нам было просто не выжить. Да разве мы одни такими были…

Работа спорилась, каждый из нас знал, что нужно делать и, примерно, часам к двум пополудни сметали больше половины стога. Оставалось самое главное и трудное – завершить его и поэтому решили, немного перекусить и отдохнуть. Хлеб, молоко, яйца, молодая картошка в мундире да малосольные огурчики – вот наш постоянный, говоря по-военному,  полевой рацион.

Отобедав,  мама с девчонками  прилегли на сене, а мне не лежалось, и я решил пройти  в колок  и  посмотреть, нет ли грибов. Но и в глубине его было сухо, под ногами трещали ломкие сучья, а прошлогодняя листва издавала жестяные  звуки. Паутина липкой сетью тянулась от ветки к ветке, и мне постоянно приходилось смахивать её с лица. Сейчас бы теплого обложного дождичка дня на два, подумал я, тогда бы и грибы пошли, а то с середины июля не выпало ни капли. Кроме нескольких поганок и двух червивых подосиновиков-перестарков, я ничего не нашёл. Ну, да и Бог с ними, нам бы с сеном управиться, а грибы ещё нарастут.

После отдыха я воткнул в стог вилы, опираясь на них, забрался наверх и начал, как можно плотнее, уминать сено ногам. Не утрамбуешь - осенние затяжные дожди прольют стог насквозь и тогда все наши старания пойдут насмарку.

Трудная работа метать  стога, как, впрочем, любая другая, но она становится даже  весёлой и задорной, если её делаешь с желанием. А желание у нас сегодня било через край – вот сметаем последний стожок и сенокосу конец! Зина с Тоней, подхватывая на вилы с длинными черенками охапки сена, начали закидывать их к моим ногам, каждый раз предостерегая меня от острых рожков звонкими криками: «Колька, поберегись!». Темп они взяли быстрый, и я едва успевал подхватывать душистые вороха и растаскивать  по всей окружности стога.

- Вы мне так парня запалите! – покрикивала на них мама.

- Ничего, он у нас парнишка шустрый! – посмеивались сёстры. - Справится!

Солнышко припекало, пот лил с меня ручьями, а сенная труха забивала глаза, ноздри, уши; рубаха  липла к телу, и пришлось её сбросить вниз. Да и сестрёнкам моим было не сладко: лица разгорелись, стали пунцовыми, и они часто вытирали их концами косынок, а платья на спинах пошли тёмными пятнами.

Примерно через каждые пятнадцать минут мы делали перерыв. Мама с девчатами отдыхали в тени, а мне спрятаться было негде, и я, привольно развалившись на стогу, заложив руки под голову, вдыхал терпкие ароматы скошенной сухой травы и смотрел на проплывающие в небе редкие белые облака. Облака плыли на север, в сторону Пихтовки, а там – Галка. Сесть бы на облако как на ковёр самолёт – и к ней! Вот бы удивилась…  Интересно, изменилась она за лето или нет? Хоть бы краем глаза увидеть.

Немного отдохнув, мы опять принимались за дело. Стог, сужаясь, становился  выше и круче, и я уже балансировал  на небольшом пятачке, стараясь сохранять равновесие, чтобы не упасть. Наконец, я подмял под себя последний навильник и перевёл дух.  Поджилки мои тряслись от напряжения, и я лёг на живот, распластав в стороны руки и ноги. Не дай Бог, свалиться  в последний момент вместе с макушкой! Немного погодя, Зина подала мне связанные попарно жердинки, я уложил их крест-накрест, чтобы ветром не растрепало  сено, и только потом осторожно съехал со стога на спине. На негнущихся ногах я отошёл метров на десять и оглянулся. Получилось вроде бы  неплохо: вершина строго по центру  – не завалится, крутизна, как и должно быть,  выдержана плавно – дождю не промочить.  Словом, стог как стог  -  не в первый раз. Примерно, такой же стоит неподалёку, за ближним колком, смётаный нами на прошлой неделе.

- Коль, а тебе можно наниматься стога вершить, - сказала Зина. – Не у каждого так красиво получается.

- Скажешь тоже.

- А что, на кино заработаешь, - сказала Тоня. – Жаль только - покос уже закончился.

Мы все вместе посмеялись, а потом обчесали стог со всех сторон граблями, начёсанное сено подбили черенками  под основание и стали собираться домой. А чего там собираться: грабли с вилами на плечи, топорик за пояс – и вперёд!

Настроение у всех было лучше некуда: главная и самая трудная работа сезона  сделана, теперь можно отдохнуть и немного расслабиться. А то я уже не помню, когда в последний раз играл с ребятами. Оставалась, правда, картошка, но она в огороде, рядом с домом - ещё  успеется…

Немного отойдя от покоса, Зина с Тоней, как я и предполагал, стали рвать цветы, что-то там тихо напевая, а мы с мамой, поджидая их, остановились. Я оглянулся назад: издалека стог выглядел ещё красивее, и походил на голову великана в богатырском шлеме из сказки «Руслан и Людмила». Для полноты  картины не хватало самого Руслана на резвом коне и с копьём наперевес. Я рассмеялся собственному воображению.

- Любуешься? –  спросила мама. – И вправду, красивый стожок получился. Да и сено у нас нынче, не сено – чай! Молодец, Коля.

- Мам, не я же один его ставил.

- Да все вы у меня молодцы. Все…

По случаю окончания покоса, мама решила приготовить особенный ужин. Ещё утром, пока мы спали, она успела заколоть петушка, чтобы вечером накормить нас настоящим куриным супом с домашней лапшой. Гулять так гулять!

За стол сели уже в сумерках. Сегодня воскресенье, а по воскресеньям в поселковой бане женский день. Пока мама с девчатами ходили в баню, я, как обычно, умылся из бочки, полил грядки, капусту и. хотя была не моя очередь, встретил Дуську.  Не ходить же Тоне после бани за коровой.

И вот сидим за столом, а на столе в чашках  дразнит вкусным ароматом куриный суп,  в центре  стола - петушок, с торчащими вверх обрубками ножек, ну и, конечно, - малосольные огурчики, пучки укропа и лука. Чем не царский ужин!

Зина с Тоней успели после бани принарядиться и сидят рядышком – розовощёкие и красивые. И мама  красивая: она тоже переоделась в чистое,  и щёки её, тронутые мелкими морщинками, порозовели.

- Я вот что подумала, девочки, - перед тем как начать ужинать, сказала мама, посмотрев на сестёр - Теперь и в нашем доме  появился мужчина. Как вы думаете?

- Конечно, появился! Ещё какой! – почти в голос воскликнули Зина с Тоней и, глядя на меня, заулыбались.

- Времечко-то как бежит…- вздохнула мама и неожиданно сникла. Улыбка исчезла с её лица, она подняла  голову и с тоской в потемневших глазах  посмотрела на фотографию отца, висевшую на стене в простой деревянной рамке. - Видел бы Антон Степанович…, - почему-то при нас мама всегда называла отца по имени и отчеству.

Тут её голос дрогнул, и она тихо прошептала:

- Господи! За что?.. За что?..

Её  худенькие плечи мелко-мелко затряслись, и по щекам потекли слёзы. Мы притихли,  уставясь  в стол. Но вот и девчата склонились к маме и заплакали с ней в голос. Я долго крепился, к горлу подкатил удушливый шершавый ком, и, не выдержав, я выскочил во двор. Крепко, до боли в скулах, стиснул зубы, зажмурился и поднял лицо вверх. Мне хотелось завыть -  завыть от жгучей жалости к маме, к сёстрам, к себе…

Так я простоял несколько минут, сдерживая себя, чтобы не заплакать, но слёзы сами собой потекли из-под плотно сжатых век…

Немного погодя, я рукавом рубахи просушил мокрые глаза и вернулся в дом; все уже успокоились, тихо о чём-то разговаривали, но, пока меня не было, никто к еде не притронулся.

После ужина Зина и Тоня быстро собрались и упорхнули на танцы. Мама, убирая со стола посуду, сказала мне:

- А ты что сидишь? Всё книжки да книжки, шёл бы погулять. Вот зарядят дожди - тогда и начитаешься.

Я вышел на улицу.  Августовские дни стали совсем короткими, вот и сумерки уже опустились,  принеся  с собой ощутимую прохладу, как бы напоминая, что  осень не за горами.

Может быть, Галка  приехала, с надеждой подумал я, шагая по улице. Я вдруг остро почувствовал, что очень скучаю по ней, особенно в последние дни. Скучаю по её голосу, по ярким искоркам в глазах и по  весёлым озорным конопушкам.  Но вряд ли она сегодня вернулась.  Перед отъездом она сказала, что пробудет с матерью у тёти до самой школы, а до школы ещё  почти две  недели. Скучает ли она, как скучаю я?  А что, если и там у неё есть дружок? Эта мысль больно скребанула меня по сердцу, и в груди как-то нехорошо заныло.

Танцплощадка, куда я направлялся, располагалась неподалёку от конторы, и,       подходя к ней, услышал звуки аккордеона. Вот здорово! Значит, сегодня у Феди Рябова «вдохновение».

Знаменитый на весь район аккордеонист  Федя Рябов нравился мне, пожалуй, больше других мужиков в посёлке. Было в Феде нечто такое, что отличало  его от прочих. Я ни разу не слышал, чтобы он когда-либо прилюдно ругался или сквернословил, и это, само по себе, уже кое-что значило.  Видно, в его сознании не совмещались  любовь к музыке и маты. Здоровый и сильный, он никогда не вступал ни в ссоры, ни в драки, хотя мог, шутя, совладать с любым. Вроде бы и делить было нечего, но иногда, подвыпив, распалясь и рассорясь из-за пустяка, мужики хватались за грудки. Вот тогда и наступал черёд Феди: он брал зачинщиков  за шиворот, встряхивал на вытянутых руках и раскидывал в стороны.  И никто на него не обижался.

Как-то в бане (тогда мне было лет десять) Федя вышел из парилки и присел на лавку рядом со мной. Ото всей его крепкой фигуры на меня сразу повеяло  силой и мощью. Такие торсы с выпуклыми мускулами я видел на картинках  в книжке о Древней Греции. Сам Геракл сидел передо мной – ни больше, ни меньше. А как он парился! Когда в парилке он влезал на полок и поддавал жару, мужики горохом сыпались вниз, прикрывая головы вениками. Зимой – мороз ни мороз – выскочит из бани и в сугроб с головой. И, кажется, снег вокруг него закипает. Покатается Федя в снегу, разотрётся  с  головы до пяток и опять на полок.

На правом боку у Феди я заметил кривой багровый рубец. Увидев мой пристальный взгляд, Федя  спросил:

- Красивый? – я кивнул, а он рассмеялся. – Дурачок ты, Колька. Не хотел бы я, чтобы и тебя такая красота зацепила.

- Чем это, дядя Федя?

- Осколком. Ещё бы немного -  и хана…

- Дядя Федя, а можно я его потрогаю, - робея, спросил я.

- Ну, потрогай… - Федя опять засмеялся.

Я протянул руку и пальцами осторожно прикоснулся к твёрдому лоснящемуся от пота шраму.  А  Федя как гавкнет!  Я чуть с лавки не слетел с испуга, а он зачерпнул ладонями, точно ковшом, ледяной воды из шайки и плеснул на меня. Я подпрыгнул, выпучил от неожиданности глаза, взвизгнул  и тут же сиганул в парную. Федя хохотал мне вслед.

Он  прошёл войну от  Курска до Берлина  и привёз с фронта, всем на зависть, единственный  трофей  - сверкающий перламутром аккордеон. Кто знал его давно, говорили, что до войны Федя даже балалайки в руках не держал. Но мать-природа постаралась и наградила его исключительным слухом, который спал до поры до времени. И это время пришло. Часами  просиживая у чёрной тарелки репродуктора или патефона, он терпеливо перебирал непослушные клавиши огромными, грубыми  пальцами и напряжённо  вслушивался  в доносящиеся до него, словно из другого мира, мелодии.  И вот, не прошло и года, как всем на удивление, подняв голову и устремив взгляд в неведомое для других пространство, он мог сыграть любую музыку, подстроится к любой песне, к любой частушке. О его таланте прознали в районе и пригласили участвовать в конкурсе художественной самодеятельности. Федя, по характеру очень скромный и застенчивый, долго отнекивался:

- Какой из меня артист? Я так… самоучка.

Уломали  Федю и, к  всеобщему изумлению, он привёз из района главный приз – шикарный отрез крепдешина на платье своей жене Клаве. Федя нисколько не загордился своим успехом и почти никогда не отказывался от приглашений поиграть на свадьбах или гулянках. А где гулянка, там и выпивка. Попробуй, откажись – хозяев кровно обидишь. А потом и без гулянок Федя нет-нет да и приложится к бутылке.  Тогда  на крыльцо дома выходила Клава, худенькая, хрупкая не вид женщина, и говорила девчатам, пришедшим на переговоры: «Вы уж извините, девчата, но у Феди сегодня вдохновения нет».

Клава не отпускала от себя Федю ни на шаг. Вот уж по истине: куда иголка, туда и нитка. В кино ли, на вечёрках ли, не говоря уж о застольях,  - она рядышком. На танцах Федя играет, а она сидит около и берёзовой веточкой комаров отгоняет.

Как-то, стоя у магазина в очереди за хлебом, я услышал разговор женщин с Клавой.

- Ты бы, Клавка, взяла да пришила  Фёдора к юбке. Совсем мужику ходу не даёшь -  пасёшь как телка. Не позорь мужика, не смеши людей.

- Ну и смейтесь на здоровье! Понадобится, так пришью, - ничуть не смутившись, отрезала Клава. – Зря, что ли, я его три годочка прождала да после ранения выхаживала? То-то…  Баб  вдовых полпоселка – мигом подберут.

- Многие и поболе твоего ждали, да так мужиков не позорят.

И кто-то с горьким вздохом добавил:

- Некоторые и по сей день ждут…

Что и говорить, дорожили в те нелёгкие годы бабы мужиками. Калека, пьяница,  а всё-таки свой мужик -  не чужой.  А тут такой красавец! Так что Клаву можно было понять. Впрочем, она мало обращала внимания на пересуды и продолжала «пасти» своего Федю.

Вот и сейчас, подойдя к танцплощадке (она у нас с дощатым полом, лавочками и перилами), я увидел  в углу на лавке неразлучную парочку: Федя, привычно устремив взгляд в пространство, нежно перебирал  пальцами теперь уже послушные клавиши и кнопки, а Клава чинно сидела рядом, и, сложив руки на коленях, казалось, равнодушно посматривала по сторонам.

Под щемящую и, в то же время, торжественную  мелодию вальса «Амурские волны»  кружились  пары; другие парни и девчата, кто в обнимку, кто по  отдельности, сидели на лавках. Все разнаряженные, красивые: девчата в шёлковых или шерстяных платьях, парни в костюмах, некоторые по-городскому в штиблетах, но в основном – в хромовых сапогах. Правду мама сказала: люди стали лучше жить. Давно ли молодёжь ходила на работу и в клуб в телогрейках?

Парни вовсю дымили папиросами, и над танцплощадкой, растекаясь в воздухе, слоился  сизый дымок. За перилами  кучками толклись парни помоложе, среди них я разглядел и Серёжку Кузьмина; тут же, путаясь под ногами, шныряла вездесущая, совсем ещё зелёная, малышня. Своих однокашников я увидел неподалёку, на так называемом «спортивном городке», где, кроме обвисшей волейбольной сетки на двух столбах и турника, ничего больше не было. Образовав круг, ребята и девчонки играли в «третий лишний». Галки среди них я не заметил  и остановился в тени берёз, окружающих площадку, слушая музыку, и наблюдая за танцующими.  Неожиданно в одном  углу кто-то из девчат  тонко взвизгнул, и тут же раздались звонкие шлепки, потом громкий хохот.  Я понял: кому-то из парней крепко досталось по  горбушке. Когда я был ещё несмышлёным, каждый раз недоумевал: зачем это парни лезут девчатам за пазуху, что они там потеряли? А когда, повзрослев, узнал что им там надо, всё равно  не мог понять: стоило ли это того, чтобы получать в ответ затрещины? Но ведь лезут же… Вот и Серёжка об этом постоянно талдычит.

На протянутом от конторы проводе под жестяным  колпаком в центре танцплощадки вспыхнула электрическая лампочка, и вокруг неё тут же заплясали легкокрылые,  суетливые мотыльки. Молодёжь заметно оживилась, звонче стал смех, а Федя заиграл веселее и громче. А за пределами площадки темнота сделалась ещё гуще, ещё плотнее.

Неожиданно кто-то тронул меня за локоть,  я вздрогнул и оглянулся: рядом стояла Надька Шкурихина. Когда она  успела подойти, я даже не заметил.

-  Здравствуй, Коля, - почему-то тихо сказала она.

-  Здравствуй.

-  А что к нам не подошёл?

-  Федю  слушаю.

-  Что-то ты совсем загордился. Никуда не ходишь и с ребятами не играешь.

-  Некогда. Дел в доме много.

Надька замолчала, а я после вчерашнего случая и вовсе не был расположен  разговаривать с ней. Так и стояли, вслушиваясь в чудесную, льющуюся, словно с небес, мелодию аккордеона.

- Красиво Федя  играет, - сказала Надька. – Так бы слушала и слушала…

Я ничего ей не сказал, но, соглашаясь, кивнул в ответ. А она, вдруг, взяла и спросила:

- Соскучился  по ней, да?

Почувствовав, что опять краснею, я не сразу нашёлся с ответом.  Вот ведь пристала! Хорошо ещё, что темно и не видно.

- По ком это скучаю?  - повернулся я к ней. - Чего выдумываешь!

- Брось ты, Коля… Сам знаешь, по ком. И не выдумываю я ничего. Может, другие и не видят, а я всё  вижу…

Она низко опустила голову, но я успел заметить блеснувшие в её глазах слёзы. Вот-те на! Ещё вчера улыбалась во весь рот, а сегодня… Что это с ней? Может быть, грустная музыка подействовала? И я пристальней взглянул  на неё.  Она смотрела куда-то вниз и в сторону и пальцами резко срывала с берёзовой ветки, которую держала в руках, листья.  На ней было то же самое платье, что и вчера – ситцевое, совсем вылинявшее, плотно облегавшее её ладную фигурку. Она, пожалуй, и завтра в нём будет ходить и послезавтра, а испачкает - выстирает и опять оденет. У неё тоже нет отца, и сама она в семье пятая.

- Ничего ты не видишь, - уже другим тоном сказал я. Не знаю почему, но мне вдруг стало жалко Надьку. Наверное, и вправду влюбилась…  Но я-то  чем ей могу помочь? И я тихо повторил: - Ничего ты не видишь…

Потом я сделал шаг – тот самый шаг, о котором впоследствии пришлось очень долго и горько сожалеть. Я зашёл ей за спину, просунул руки под мышки и ладонями сжал тёплую, упругоподатливую девчоночью грудь. Надька вздрогнула, оцепенела на секунду, а потом… потом  подалась назад и прислонилась ко мне спиной, и  через рубаху я почувствовал её горячее напряжённое тело. Пять, десять секунд мы так простояли? Не помню… Но вот она чуть-чуть повернула ко мне голову и тихо прошептала:

- Не жми так сильно… Больно.

В тот же миг я отшатнулся от неё, точно ошпаренный кипятком. Сердце моё  колотилось, глаза заволокло туманом…  И, круто повернувшись, я кинулся от Надьки прочь  в спасительную темноту, не разбирая дороги.

Остановился только возле дома. «Что же я наделал! - стучало в голове. – А как же Галка?». Я посмотрел на свои ладони: они ещё помнили, предательски помнили теплоту Надькиной груди, помнили твёрдые комочки её сосочков, помнили всё…

Растерянный и подавленный, я долго сидел на крыльце, не понимая, как такое могло со мной случиться и что теперь делать?

То ли от прохлады, то ли от недавно пережитого, но меня охватила дрожь.  Я поднялся и вошёл в дом. Мама сидела на  топчаньчике и что-то шила на руках.

- Раненько сегодня, - сказала она. – Устал, небойсь?

Я, молча, кивнул головой.

- Тогда ложись, отдыхай, а я в комнату перейду, посижу ещё немножко,  - и она стала собирать разложенную на постели раскроенную материю. – Я сейчас «Любовь Яровую» по радио слушала. Хорошая постановка. Этот Шваньдя меня совсем уморил.

Спектакль я слушал несколько раз и знал почти наизусть. А сейчас из репродуктора лилась быстрая, как ручей, скороговорка Вадима Синявского – передавали футбол. В футболе я в то время почти не разбирался и выключил висевшую на стене чёрную тарелку репродуктора, а перед тем как лечь, вывернул и лампочку.  Через занавеску из комнаты проникал слабый свет, я лежал и смотрел в едва различимый  потолок. Мысли путались в голове, перескакивая с одной на другую. Я то презирал себя, то неожиданно чувствовал какое-то необъяснимое, пугающее удовлетворение от содеянного, которого, как мне казалось, не должно было быть, о котором стыдно даже подумать…  И исподволь подкрадывался трусоватый вопрос: «Видел нас с Надькой кто-нибудь или нет?». Но после недолгого раздумья, пристыженный, отвечал себе: «Если и не видел, что это меняет? Сам-то про себя я всё знаю…».

«А что, если взять и обо всём рассказать Галке, не дожидаясь, когда проговорится Надька? – эта идея меня немного приободрила. – Ну что я такого сделал? Подумаешь, к девчонке прикоснулся…  Все пацаны это делают. Скажу, что пошутил». Однако я сразу отверг эту мысль: Галка в такую шутку не поверит. Тут же вспомнилось её письмо о  ревности.

Погас свет  у мамы,  а я всё не мог уснуть, переворачиваясь с боку на бок. Потом  пришли Зина с Катей;  не зажигая керосиновую лампу (электричество  в посёлке летом давали до одиннадцати часов), они на цыпочках прошмыгнули мимо меня в комнату и долго перешептывались между собой, заглушая смех подушками…

Во сне я падал со стога. Я падал, цепляясь, в буквальном смысле, за каждую соломинку, за каждую травинку, и земля, ощетинившись колючей стернёй, неотвратимо приближалась. Потом я почувствовал, что падаю не только я, но и весь стог; он уже  накренился в мою сторону, готовый вот-вот рухнуть и придавить меня своей душной тяжёлой массой. Я замолотил руками и ногами, словно барахтался не в сене, а в воде, и… проснулся. Когда понял, что лежу на своём топчанчике, запутавшись в одеяле, с облегчением вздохнул. В окно через занавески струился бледный рассвет, а с улицы донеслось  бряканье подойника – это  мама готовилась доить Дуську перед выгоном в стадо. Я счастливо улыбнулся, перевернулся на другой бок и… в то же мгновение вспомнил вчерашнее, вспомнил Надьку.  Какой  я дурак, какой дурак! От бессилия повернуть время вспять и всё изменить, я сжался в комок, стиснул зубы и едва не заскулил.

В конце недели проводили Тоню в город,  Мама и девчонки, как водится в таких случаях, всплакнули немного, а потом мы все вместе вышли за ворота. Когда Тоня с небольшим чемоданчиком шла к лесовозу, за рулём которого сидел Ромка, мама неожиданно перекрестила ей спину и негромко сказала:

- С Богом, доченька…

А Галка приехала всего за три дня до начала занятий. Об этом мне поведал Генка Тимохин, зайдя  вечером:

- Сидишь, как сыч, дома, носа не высовываешь, а там Галька Щира приехала.

- Мне-то что, - как можно равнодушней ответил я, хотя внутри, будто оборвалось что-то.

- Кончай трепаться, Колька! – Генка расхохотался. – О ваших записочках, наверное, полкласса знает. От Зойки разве что скроешь! Это она вас засекла.

Я стоял и моргал  глазами, подыскивая ответ, но так ничего и не придумал. Вот так номер! Вся наша конспирация – коту под хвост. Правду говорят: шило в мешке не утаишь. Интересно только, как Галка к этому отнесётся? Вот будет ей сюрприз!

- Пойдём на нашу поляну - там сегодня все собираются, - потянул меня за руку Генка. – Давно в лапту не играли.

Пришла ли туда Надька, думал я, шагая рядом с Генкой? А если пришла, расскажет Галке или нет?  Обычно девчонки об этом не распространяются, ну, а вдруг – из  ревности,  назло…  И холодок тревоги опять заходил под рубахой.

Место, куда пошли с Генкой, мы называли: «наша поляна». Она начиналась сразу за огородами и длинной стороной упиралась в болото, но простора там хватало – не сравнить со «спортивным городком». На ней-то мы и играли в городки, лапту и в разные другие ребячьи игры. Там было, где развернуться! Частенько к нам наведывались парни постарше нас  вместе с  девчатами, среди которых немало было таких, что любому из своих кавалеров сто очков вперёд дадут. И не успеешь, другой раз, оглянуться, как уже зрителем становишься – там у них свои счёты! А по выходным дням и праздникам  не оставались в стороне  и матёрые, уже в годах, мужики. Придут, вроде бы, на молодёжь посмотреть, свою молодость вспомнить, но посидят, посидят, а руки-то чешутся - ну и за лапту. А разыграются - команда на команду -  войдут в раж, и о кино, и о танцах забывают. Вот тогда-то потеха и начинается! Посмотреть на такие забавы нередко половина поселка собирается.

Надьки  на поляне я не увидел и  немного успокоился.  Надолго ли? А вот Галка была там и, как обычно,  - в центре внимания.  О чём-то рассказывая, она  жестикулировала руками,  смеялась, и  было видно,  что она очень рада встрече с ребятами после трёхмесячной разлуки. Я сразу забыл обо всём и не сводил с неё глаз. Наконец-то  дождался!

Галка увидела нас, глаза её вспыхнули знакомыми  искорками, но она тотчас отвернулась, вроде бы не заметив ни Генку, ни меня. А я вошёл в круг ребят и, зная, что скрывать уже нечего, широко улыбнулся  и сказал:

- Здравствуй, Галка!

- Здравствуй, - как можно равнодушнее и суше сказала она, а в глазах я прочитал: «Сдурел?».

- Ой-ой-ой! – простонал Генка, скривив рожу. – Могли бы и расцеловаться.

Не рассмеялась только Галка; она озиралась, переводя взгляд с одного на другого, не зная, что  делать, и что сказать. Такой растерянной я видел её впервые: уж кого-кого, а Галку-то трудно было чем-либо сбить с толку. И ещё я увидел Зойку Голованову, поглядывающую на меня с многозначительной ухмылкой.  «Вот штучка!  Везде всё пронюхает», - с досадой подумал я.

- Не надоело вам в тайны играть? – посмеиваясь, спросил Генка.

- Проболтался? – прищурив глаза и сдвинув брови, Галка повернулась ко мне.

Я выдержал её испытующий взгляд и ответил:

- Нет, не проболтался. Я никому даже слова не сказал.  Честно…

- А как же…, - начала, было, Галка, но Генка перебил её:

- Хватит вам, потом разберётесь… Давайте на команды делиться!

Пока ребята делились на команды, мы продолжали стоять на том же месте. Галка ещё не пришла в себя  и носком туфли нервно ковыряла землю,  а я терпеливо ждал, когда она заговорит. Наконец,  она тряхнула головой,  подняла на меня  глаза и улыбнулась:

- Ну и хорошо… Я  сама уже хотела… -  и тут же, отметая всё, о чём думала минуту назад, заглядывая мне в глаза, быстро  спросила: - Колька, а ты ждал меня? Ждал? Только честно!

- Ещё как!

- А я мамке все уши прожужжала:  поедем да поедем, а у неё всё дела и дела…

«Если бы ты приехала на недельку раньше, - пронеслось у меня в голове, - тогда бы ничего не случилось».

- Пойдём играть? – отгоняя смутные мысли, сказал я.

- Пойдём… только в одну команду. Хорошо?

После игры, немного отстав от ребят, мы  пошли рядышком. Уже стемнело, можно было, не таясь, взяться за руки и мы взялись.

- Через два дня в школу, -  сказала Галка задумчиво. - Последний класс…Грустно как-то…  И, не знаю почему, - тревожно.  Папа сказал недавно, что нашу семью ждут большие перемены, но какие –  не объяснил. Чтобы  не  сглазить, говорит.

- А я слышал, что через год-полтора участок закроют. Может, это?

- Не знаю. Но вряд ли…

Мне показалось, что она что-то скрывает, однако  расспрашивать не стал.  Но вот она опять пристально посмотрела на меня и сказала:

- А ты, Коля, за лето изменился. Не заметил?

- Я в зеркало раз в год смотрюсь.

- Я не шучу. Ты какой-то серьёзный стал и… взрослый.

- Ты тоже изменилась.

- Как?

- Ты красивее стала.

- Скажешь тоже, - она отвернулась, но пальцы мои  сжала крепче. - Конопатой была , конопатой и осталась…   Побежали, а то ребята  далеко ушли.

Ребят догнали почти у самой дороги и там попрощались.  Я долго смотрел  вслед, пока она вместе с другими не скрылась за поворотом, и всё во мне ликовало и пело.  Завтра я снова  увижу её, и так будет каждый день. И тревога, снедавшая меня все последние дни, вдруг исчезла, уступив место уверенности: ни что на свете не помешает нашей дальнейшей дружбе! А случившееся - сейчас виделось мне не более, чем досадным  недоразумением. И я решил ничего ей не говорить. Потом видно будет…

Сказав Галке,  что она изменилась и стала красивее, я нисколько не лукавил. Её серые,  с зелёными искорками глаза стали ещё ярче, ещё глубже, а стройная фигурка, недавно похожая на мальчишескую, потеряла свою угловатость и приобрела  мягкие плавные очертания. Я с первого взгляда, ещё в самом начале встречи, обратил на это внимание и был несказанно удивлён такой быстрой перемене.

…А в  школе наш класс ожидала прямо-таки сногсшибательная новость: Серёжка Кузьмин бросил учёбу. Девчонки, всегда и всё знающие, шептались между собой по углам и многозначительно поглядывали на нас, мальчишек, словно и мы был в чём-то замешаны. Но вскоре узнали все. Посёлок -  он и есть посёлок, да ещё такой маленький как наш: любая новость  распространяется здесь со скоростью звука.

Оказывается, тётка Варвара прихватила в своей бане Серёжку и, всем известную в посёлке, молодую, разбитную вдовушку Ленку Козлову. Ленку она оттрепала за волосы, а Серёжку отвозила вожжами. «Если начал по бабам бегать, - сказала она, – место тебе не в школе, а на лесосеке». Через неделю директор школы Иван Григорьевич сам сходил к Кузьминым (седьмой класс всё-таки!), но тётка Варвара была непреклонна. Она твёрдо заявила: «В школу не пущу – от греха подальше. Прохфессора из него всё одно не выйдет, а сучки рубить – шести классов хватит».

Несколько дней в посёлке посудачили,  посплетничали и на том всё закончилось. Как-то я встретил Серёжку у магазина, где он покупал папиросы. На голове его красовалась кепка «восьмиклинка», на одно плечё был накинут синий шевиотовый пиджак, брюки заправлены, хотя и в старые, но до блеска начищенные хромовые сапоги в гармошку. Ни дать, ни взять – первый парень на деревне. Куда мне теперь до него!

Он хлопнул меня по плечу и сказал:

- Привет, кореш! Грызём науку?

В его нагловатых глазах я не увидел даже тени смущения и озабоченности: напротив – он был доволен и весел.

- В школу не тянет? – спросил я его.

- Ну, ты даёшь! Мне эта школа вот так обрыдла! – он резанул ребром ладони по горлу. – В бригаде лучше, там мужики серьёзные. Если припрёт, можешь к нам приходить – ты справишься.

- А ты что, бригадир?

Серёжка хохотнул:

- Пока ещё нет…

На освободившееся место за моей партой сразу же пересела Галка, и это никого не удивило. Теперь мы сидели рядышком,  локоть к локтю, плечо к плечу, склоняясь над одним и тем же учебником, хотя у каждого были свои.

Как-то перед началом уроков Галка вытащила из портфеля книгу и протянула мне:

- Совсем забыла…  Я ещё  в Пихтовке  её купила. Смотрю: стихи… Ты же их любишь?

Я кивнул и взял книгу. Бледно-голубая обложка, берёзовые серёжки по всему полю и имя автора: Сергей Есенин. Я читал Твардовского, Ошанина, Щипачёва и других известных поэтов, но это имя мне ни о чём не говорило. Я повторил  его ещё раз, но уже вслух:

- Сергей Есенин…

Как-то светло и чисто прозвучали эти два слова, и мне почудилось:  свежий, осенний ветерок прошелестел по классу…

- Ты уже читала?

- Нет ещё, не успела.

- Хорошо, - сказал я. – Прочитаю – сразу верну.

- Нет-нет, это подарок, - и, не принимая моих протестов, Галка сама затолкала книгу в мою сумку.

Дома я открыл книгу… и забыл обо всём на свете. Если бы не выключили свет, я читал бы до самого утра. И утром – ни свет, ни заря – вскочил, помог маме по хозяйству, наскоро переделал уроки – и снова за книжку. Есенинские стихи потрясли меня, ничего подобного я ещё не читал. Временами я вскакивал и, сунув книгу под мышку, ходил по комнате, нашептывая слова, легко и свободно проникающие в самое сердце. За три дня я перечитал эту волшебную книгу несколько раз, запомнив, почти без усилий, едва ли не половину стихотворений.  Те стихи, которые взволновали меня больше всего, я заложил закладками, вырезанными из обрезков ткани, оставшихся от Галкиного платья – голубенького в белый горошек.

На уроке я передал Галке книгу и шёпотом  сказал, чтобы она прочитала отмеченные мною стихи.

- Тебе они тоже понравятся, - и с угрозой добавил:  - Не понравятся – поколочу.

- Ещё посмотрим, кто кого, - рассмеялась она.

Под крышкой парты Галка открыла книгу и ойкнула.

- Это же от моего платья!

- Ну да, из обрезков, - немного смутившись, сказал я, и Галка одарила меня понимающим взглядом, потом шепнула: - Мне бы тоже не мешало что-нибудь такое…

- Ладно. Сейчас оторву от рубахи полоску. Пойдёт?

Галка не выдержала и громко прыснула. Все оглянулись  на нас, а учительница погрозила указкой и пообещала рассадить нас, если ещё услышит, что мы шепчемся. Мы притихли.

Через некоторое время Галка опять открыла книгу и стала читать. Мне было интересно наблюдать за ней: почувствует ли она то, что чувствовал я, читая пронзительные, непостижимо каким образом сложенные в строчки слова? Мы произносим и слышим их каждый день и почти не задумываемся  над тем, как они звучат! И вдруг находится человек, который волшебным образом  превращает те же самые слова в песню, в музыку, и которые уже невозможно читать и слушать без восторга, грусти, а порой и слёз.

Я увидел, как вспыхнули румянцем Галкины щёки, и вот уже что-то неслышно шепчут губы…  Я не ошибся: её, как и меня, заворожило волшебство есенинских строк.  Неожиданно  она откинулась на спинку парты и прошептала:

- Не могу сейчас…   Их надо читать  одной, чтобы никто не мешал. И вслух.

Через два дня она принесла книгу и сказала:

- Жаль, фотографии нет. Он должен быть очень красивым, верно?

- Да, - согласился я и поразился её неожиданному выводу.  - Он должен быть красивым.

Наша дружба с Галкой развивалась стремительно. Мы, словно навёрстывали упущенное за год время и почти всегда и везде старались быть неразлучны. Помогали Валентине Ивановне выпускать школьную стенгазету, участвовали в художественной самодеятельности (Галка замечательно пела украинские песни, а я, осмелев, не без её влияния, конечно, читал стихи), бегали на лыжах, ходили в кино. Иногда, прямо с утра, она приходила к нам домой, и мы  до самой школы делали вместе уроки или читали книги. Вначале она смущалось, держалась немножко сковано, но, как всегда, быстро освоилась и уже смело стала называть маму тётей Лизой. И меня звала к себе, но я так  и не решился, стесняясь своего затрапезного вида.

В школе ребята и девчонки слегка подтрунивали над нами, малышня кричала вслед, обязательное в таких случаях, «жених и невеста», но мы не обращали внимания.  А это самый лучший способ избежать насмешек: раз посмеются, два, но увидят, что бесполезно и прекращают. Нам было хорошо, а остальное нас не волновало.

Меня даже не пугал и нисколько  не расстраивал тот факт, что после окончания семилетки мы все, за исключением немногих, разъедемся в разные стороны. Я говорил себе: разве мы  будем жить не в одной стране? Ходят поезда, летают самолёты, есть почта, наконец, -  всё это есть, и мы  обязательно  встретимся, сколько бы лет ни прошло, и где бы мы ни оказались.  Я  не сомневался, что и Галка думает точно также, хотя об этом мы с ней ещё не говорили.

И только присутствие в классе Надьки делало моё счастье (я действительно считал себя в эти дни самым счастливым человеком в мире) совсем не безоблачным.  Оно готово было в любой момент лопнуть, как лопается переливающийся всеми цветами радуги мыльный пузырь.

Но, как же я ошибался в Надьке!

Как-то на большой перемене, когда Галка куда-то выскочила из класса, она подошла ко мне и тихо сказала:

- Коля, я вижу, как ты на меня смотришь, но ты не переживай, … Я ей ничего не скажу, - она тут же отвернулась и ушла, пряча глаза.

- Спасибо, Надя,  - тихо сказал я ей вслед, но не был уверен, что она услышала меня. И только сейчас до меня  неожиданно дошло: пожалуй, впервые я назвал её не Надькой, а Надей. Мне стало так стыдно, что я готов был провалиться сквозь землю, чтобы больше никогда не появляться на этом свете. Как я презирал себя в эту минуту!

Но не долгими оказались мои безмятежные и счастливые дни. То, что вскоре случилось, не могло  присниться даже в самых страшных ночных кошмарах.

Однажды, придя в школу, я не увидел среди ребят Галку, хотя она всегда появлялась в классе одной из первых.  Она вошла в класс перед самым звонком, ни на кого не глядя, молчком, села на своё  старое место впереди меня и… окаменела. Округлив глаза и раскрыв рты, все с изумлением  уставились на неё. А меня от головы до пяток, будто электрическим  током прошило,  и я сразу понял: случилось самое худшее из всего, что могло случиться – она всё узнала. Но как? От кого? Кто мог рассказать ей? Я  сидел, сжавшись в комок, безуспешно пытаясь  найти  хоть какое-нибудь  оправдание, и не находил.

Когда закончился урок, Галка подошла ко мне и, глядя поверх головы, тихо, но твёрдо сказала:

- Пойдём со мной.

Я встал и на негнущихся ногах покорно пошёл за ней. Класс притих, и я затылком чувствовал устремлённые на нас десятки глаз.

Она привела меня в раздевалку, куда редко кто заглядывал до конца уроков, и остановилась. Потом повернулась ко мне и, почти не разжимая побелевших губ, спросила:

- Ты летом целовался с Надькой? Это правда?

- Галка! – я хотел сказать, что никогда не целовался с Надькой, но тут же умолк. То, что я сделал там – под берёзами – было, пожалуй, хуже поцелуя. И я опустил голову.

- Значит, правда…  Эх, ты!  - она брезгливо скривила губы и сказала: - Верни мне книгу…  Предатель!

- Галка! – я сделал попытку остановить её.

- Не подходи…  ударю.

Вот и всё. Подо мной разверзлась бездонная пропасть, и я летел, летел  в холодную бесконечную пустоту, не пытаясь даже сопротивляться…

Почти ничего не соображая, я вернулся в класс, вынул из сумки томик Есенина, который всегда таскал с собой, и положил его перед Галкой; она  не шелохнулась. Ребята в недоумении переглядывались, девчонки о чём-то шептались, но никто не сказал ни слова, понимая, что между нами произошла не просто ссора, а нечто серьёзное.  Учительница, войдя в класс,  удивилась:

- В вашем классе – и такая тишина…  Ну и ну.

Не знаю, как я смог просидеть до конца уроков. В виски стучало одно-единственное слово: «Предатель! Предатель! Предатель!..».  Если бы меня вызвали к доске, я не сумел бы разжать губ. На переменах я не выходил в коридор, и никто не подходил ко мне. К Галке тоже никто не подходил. Каким-то неведомым мне чутьём, ребята понимали, что сегодня нас лучше не трогать, и я был им благодарен за это.

На следующий день, по дороге в школу, меня перехватила Надя и взволнованно сказала, пытаясь заглянуть  в глаза.

- Коля, клянусь! Я ничего ей не говорила! Не веришь? Вот честное комсомольское! – и для убедительности перекрестилась.

Не знаю почему, но я сразу ей поверил - столько искреннего сочувствия было в её глазах! Да и какая  разница, кто и что рассказал Галке? Одно я знал наверняка: Галка  не простит. И винить, кроме самого себя, мне было некого.

Потянулись дни, похожие на пытку. Я входил в класс, садился за парту и сидел  до последнего звонка, почти не выходя на перемены. Когда вызывали к доске, я что-то сбивчиво и путано отвечал, не поднимая глаз, и, точно пьяный, неловко задевая парты, возвращался на место. Моя успеваемость покатилась по наклонной: журнал запестрел тройками, а вскоре появились и двойки. Забросил я не только учёбу, но и книги. Немного отвлекала работа по дому, но какая работа зимой?  Наколоть дрова, почистить в стайке у Дуськи с телёнком да натаскать из колодца воды – вот и всё. Остальное время валялся на топчанчике, держа в руках книгу для отвода глаз, или слушал, не слыша, радио. Мама, видно, понимала, что со мной происходит неладное и уже несколько раз спрашивала: почему Галя перестала к нам заходить? Я отмалчивался, и она, вздыхая, отступалась от меня. Зина, наверное, что-то разузнала у девчонок, и однажды, когда мамы не было дома,  подсела ко мне и, со свойственной ей прямотой, сказала:

- Из за какой-то вертихвостки и так переживать… Брось ты, Колька! Ты же такой парень –  свисни и за тобой табун девчат побежит.

- Она не вертихвостка. И мне никто не нужен, -  отрезал я.

- Ну, как знаешь…

Вначале я упивался жалостью только к себе, считая себя самым несчастным человеком  на  всём белом свете, но изо дня в день, глядя на сидящую  впереди меня Галку, я начал понимать, что ей ничуть не лучше, а, возможно, и хуже, чем мне – это её предали. Даже невооружённым глазом было видно, как заметно она изменилась: реже стал  слышен  её смех, появилась не свойственная ей сдержанность и задумчивость; она почти не участвовала в играх, а если играла, то без прежнего энтузиазма. Правда, учиться продолжала ровно, без срывов.

Всё это, вместе взятое,  делало мою жизнь в школе почти невыносимой. У меня даже мелькнула крамольная мысль: не бросить ли школу и – на лесосеку.  Как Серёжка Кузьмин. Я не буду видеть Галку, она меня, и постепенно  всё забудется…  Но я тут же её отбросил, как неосуществимую:  мама ни за что не позволит бросить школу, а против её воли я, конечно, не пойду.

Между тем, мои дела в школе шли хуже и хуже. Учителя не могли понять, что со мной происходит, стыдили, читали нотации, оставляли после уроков, но ничего не помогало. Наконец, Валентина Ивановна в конце занятий подошла ко мне и сказала:

- Коля, задержись ненадолго, мне надо с тобой поговорить.

Закрыв за последним учеником дверь, Валентина Ивановна присела рядом со мной.

- Я не стану тебя упрекать и ругать за плохую успеваемость, сам знаешь – это недостойно тебя. Теперь о другом. Вижу: между тобой и Галей что-то произошло, но ты ведёшь себя не по-мужски. Ты просто  раскис и, извини за грубость, превратился в мокрую курицу.  Пойми, Коля, жизнь на этом не заканчивается – она у тебя только начинается,  и впереди будут испытания намного тяжелее, поверь! И к ним надо готовиться уже сейчас. Ты слушаешь меня? – я кивнул,  она  помолчала, потом обняла меня за плечи, как обычно обнимала мама, и сказала:  - У тебя замечательные способности, Коля. Ты должен учиться и обязательно продолжать своё образование. В городе,  куда ты собираешься уезжать, есть вечерние школы, техникумы и можно заниматься после работы. Сейчас так многие делают. Ты согласен со мной? А с Галей вы ещё помиритесь, вот увидишь.

Я покачал головой

- Так серьёзно?

Не поднимая глаз, кивнул.

- Тогда не знаю…  В этом вы сами должны разобраться. А сейчас для тебя самое главное – учёба. – И, вставая, добавила: - Я думаю, мы с тобой поняли друг друга.

И до разговора с Валентиной Ивановной я понимал, что вечно так продолжаться не может и надо взять себя в руки, но инерция набрала ход, и у меня не хватало сил остановиться. Но жёсткие и справедливые слова учительницы наконец-то встряхнули меня, заставили всерьёз задуматься и задать самому себе прямой вопрос: куда я качусь, и к чему это может привести?   Недавно мама назвала меня мужчиной…  Какой там мужчина!  Хлюпик, слюньтяй – и больше никто. Нытьё и самобичевание не помогут мне, если я надеюсь (а я всё ещё надеялся) заслужить прошение у Галки. Я должен, я обязан стать лучшим из всех в классе, лучшим во всём. Не каменная же она, в конце концов…

Я с удвоенной энергией принялся за учёбу и, вскоре, исправил свои тройки и двойки. Я опять стал засиживаться за книгами допоздна, а стихи Есенина, которые помнил наизусть, переписал в отдельную тетрадку. После всего, что случилось, его стихи теперь по-новому зазвучали для меня, перекликаясь с моими горькими мыслями и переживаниями.  А потом и сам, подражая своему кумиру, сочинил несколько стишков. Одно из них мне самому понравилось, и я показал его Валентине Ивановне – моему ангелу-хранителю:

 

Белые сугробы, чёрные дома.

От земли до неба снега кутерьма.

Замело по крыши, не видать дорог,

воробей под стрехой съёжился, продрог.

В низеньком оконце огонёк погас,

спит моя деревня в этот поздний час.

 

Она прочитала и внимательно посмотрела на меня:

- Это уже кое-что. Молодец, Коля. Давай пошлём его в «Пионерскую правду»?

- Так я уже комсомолец. Нас недавно приняли.

- Н-у-у, вы ещё от пионеров не очень далеко ушли, - но, заметив, что я обиделся, рассмеялась.  -  Как хочешь…  Но в стенгазету мы его обязательно поместим.

Стенгазету вывесили в актовом зале, но уже через два дня моё стихотворение кто-то аккуратно вырезал лезвием бритвочки.

- Видишь, у тебя уже поклонники появились, - пошутила Валентина Ивановна и лукаво улыбнулась. – Или поклонница? Ты не знаешь, кто бы мог это сделать?

Я пожал плечами, хотя и догадывался, кто мог быть почитателем моего «творчества». Во всяком случае, мне очень хотелось, чтобы догадка моя оказалась верна.

Я где-то вычитал, что время – лучшее лекарство от многих болезней. Особенно от таких, как моя. Проходили дни, острота переживаний постепенно  смягчалась, но тихая ноющая боль оставалась, и избавиться от неё совсем было невозможно. Иногда мне казалось, что Галка смотрит в мою сторону, но, подняв глаза, только и успевал  заметить  ускользающий равнодушный взгляд.

Подходил к концу учебный год, и на «семейном совете», поредевшем после отъезда Тони, мы сообща решали, чем мне заняться после окончания школы. Выбор, собственно, был не очень велик: или поступать в техникум, как это сделала Тоня, или идти в ремесленное училище. Первый вариант, после некоторых размышлений, отпал: нашей семье иметь на шее двух студентов – непозволительная роскошь. Второй – устраивал всех: бесплатное обмундирование, питание и, самое главное, – общежитие. Из нашего посёлка многие учились в ремесленных училищах.  Приезжая на каникулы, они форсили перед нами в чёрных шинелях с блестящими пуговицами в два ряда и сыпали незнакомыми словами: «шпиндель», «суппорт», «подача». А девчонок называли странным и некрасивым словом – «чувиха». И мне очень хотелось узнать значение этих таинственных слов.

Экзамены за седьмой класс прошли для меня без особых затруднений, и в моём свидетельстве об окончании школы не было ни одной тройки. На общешкольной линейке свидетельства вручал Иван Григорьевич. Все уже знали, что и он покидает посёлок: районо предложило ему пост директора десятилетки в одном из больших сёл района. И сейчас он прощался не только с нами, но и со школой.

Перед отъездом в город у меня оставалась неделя в запасе и, чтобы скоротать время, я решил заменить подгнившие ступеньки крыльца. Тюкая топором, я заметил, что мама пришла из магазина с хлебом и остановилась у меня за спиной.

- Щиры уезжают, - тихо сказала она. - Уже и машину подогнали.

Топор выпал  из рук и звякнул на сухой доске. Я ждал этой минуты, ждал сразу же после окончания школы, и всё-таки она застала меня врасплох. Ни слова не сказав, я вышел за ограду и, загребая пыль ослабевшими ногами, поплёлся к конторе. Сердце то замирало, то гулко ухало в груди, не хватало воздуха.

У конторы стоял грузовик и толпились провожающие. Чуть в стороне, с ребятами и девчонками, стояла Галка. Разговаривая с ними, она поглядывала по сторонам, словно искала кого-то. Я остановился неподалёку – не хватило решимости подойти ближе. Генка Тимохин тронул Галку за руку и показал в мою сторону. Она оглянулась и  быстрым шагом пошла ко мне. Неужели ждала?..  Подойдя, остановилась и коротко взглянула на меня; в одной руке у неё был бумажный пакет, перевязанный шёлковой ленточкой.

- Думала, ты не придёшь.

Спазм сдавил мне горло, и я, запинаясь, едва слышно сказал:

- Вот…  пришёл.

- Мы, наверное, больше не увидимся, -  ей, как и мне, с трудом давались слова. – Мне жалко, что у нас всё так получилось. Надя сказала, что ты с ней… ну… из жалости. Может, я дура – не знаю…  Но я не смогла по-другому. Прости.

- Это ты меня прости, - я тупо смотрел в землю, а в глаза - точно песком сыпанули.

- Галя! Ты где? – от машины донёсся голос её матери. – Уже пора, скоро поедем.

Я вздрогнул и поднял голову. Она протянула мне пакет и сказала:

- Это твоя книга. Есенин. Говорят, подарки назад не берут.

- Спасибо…  А у меня ничего для тебя нет…

- Есть, – она как-то вымученно улыбнулась.  - Это я вырезала твоё стихотворение.

Её позвали ещё раз.  Мне показалось, что она  хотела мне что-то сказать, но после недолгого колебания, быстро отвернулась и побежала на зов матери.

На полпути Галка всё же оглянулась и крикнула:

- Прощай, Коля!..

Много позже я узнал, что их семья, вместе с другими такими же семьями, в конце войны была сослана из Западной Украины в Сибирь и прожила в нашем леспромхозе больше десяти лет. И в тот, памятный для меня день, они возвращались к себе на родину – домой.

Через неделю и я поехал в город, правда, ненадолго. Мы с мамой договорились, что как только поступлю в училище, сразу вернусь домой, чтобы до начала занятий успеть заготовить дрова и сено.

Из нашего класса нас уезжало человек шесть и среди них были Генка Тимохин и Надя Шкурихина. Генка решил поступать в речное училище; он грезил кораблями и морем, и хотя Обь – не море, как он говорил,  но воды в ней много, и форма в училище почти моряцкая.  Надя ехала к своей тётке в районный центр учиться на медсестру, и какое-то время ей с нами было попути.

До  железнодорожной ветки, соединяющей Пихтовку с главной магистралью, мы выехали  из посёлка на открытом грузовике рано утром, много шутили и смеялись, опьянённые свободой и предвкушением  новой  жизни.

На крошечной станции, насчитывающей  десятка два домиков, примерно через час, пересели в один из пассажирских вагонов (всего их было три), прицепленных к составу с лесом.

Вагон был старый, почти  древний, с потемневшей от времени фанерной обшивкой и деревянными полками, отполированными многими десятками тел до блеска. Закопчённые узкие окна почти не пропускали свет и не открывались из-за перекоса. В  вагоне было душно, я повесил небольшую котомку со сменой белья и нехитрым обедом на крючок и вышел в тамбур.

Дверь оказалась незапертой, я открыл её и сел на ступеньку. Поезд тащился так медленно, что вполне  можно было спрыгнуть на землю, прогуляться вдоль насыпи и влезть обратно. Железнодорожная колея, проложенная через болота, во многих местах просела, и вагон мотало из стороны в сторону. Смотреть особенно было не на что, но и на полке лежать не хотелось. На  душе было немного смутно и тревожно: впервые в жизни я оторвался от дома. Мама с Зиной вечера весь вечер наставляли меня,  как и что делать в городе, на какой трамвай садиться и на какой остановке выходить. Катин адрес, для верности, написали на бумажке, и я положил  его в карман, пришитый мамой к внутренней стороне рубахи; там же находились  скрепленные булавкой документы  для поступления в училище и немного денег.

В тамбур вышла Надя и, подстелив газету, присела рядом. На ней было  новое цветастое  платье с пояском и короткими рукавами, а на ногах – белые носочки и новенькие  коричневые туфли. В этом наряде она смотрелась просто замечательно и выглядела настоящей взрослой девушкой.

Вагон  раскачивало так, что наши плечи постоянно сталкивались.  Я молчал  и смотрел на то, как причудливо меняют свои формы кучевые облака, медленно плывущие по небу навстречу поезду.

- Душно в вагоне, -  сказала Надя. – Поднялись-то рано, ребята  спать завалились,  а я не смогла… Коля, а ты на кого хочешь учиться?

- Пока не знаю, там видно будет. Училищ  в городе много.

- Вот и разъезжаемся все… Грустно как-то. Может, и не увидимся больше.

-  Может, и не увидимся. Только кто его знает…

- А ты рад, что уезжаешь?

- Я ещё вернусь недели через две.

- А я -  насовсем. Что там делать?..

Опять замолчали и, под  скрип старого вагона и ленивый перестук колёс, каждый думал о своём. Надя права: в посёлке нам делать нечего. На лесосеку? Только кто нас там ждёт - желторотых? Да и вырубки заканчиваются. Год-полтора и самого посёлка не будет.

Надя наклонилась и, повернув ко мне  зардевшееся лицо,  спросила:

- Ты всё ещё тоскуешь по ней, да?

- Надя, хватит об этом.

- Мне интересно…  Что ты в ней нашёл? Худющая, конопатая…

«Ты забыла назвать, - подумал я, - бездонные глаза с зелёными искрами, пушистые ресницы, улыбку, которая освещала не только её лицо, но и всё вокруг. И ещё многое, многое другое…». Но я не стал говорить ей об этом вслух – это останется при мне. А на её слова только пожал плечами.

- А знаешь, Коль, - опять начала она,  -  я даже расплакалась, когда вы прощались. Честное слово. Это же из-за меня…  Мне  было жалко и её, и тебя… Да и себя тоже.

Я посмотрел на неё: нервно теребя поясок платья пальцами, она смотрела уже не на меня, а куда-то далеко-далеко. Что она там видела? Безвозвратно ушедшее детство?

- Ты,  Надя, хорошая девчонка, - сказал я. – Правда, хорошая.

- Толку-то…  О! – она вдруг оживилась. – А я узнала, кто Гале рассказал о нас. Это Зойка Голованова, сама призналась. Ты ведь знаешь, какая она сплетница! Ей, видите ли, больно стало смотреть, как я страдаю…  Взяла и рассказала. Щиру-то  она с первого дня невзлюбила.  А подсмотрела, когда я от ребят к тебе пошла.

- Чего уж теперь…  А тебе я сразу поверил.

- Спасибо.

И мне опять  стало  жаль её.  Почти как в тот раз.

- Надь, там под берёзами… я тебе, наверное, больно сделал, да? Прости если что…

Она в недоумении уставилась на меня, а потом уткнулась лицом в колени и тихо  засмеялась.

- Ох, и глупый ты ещё, Колька! – сквозь смех сказала она. – Какой ты глупый! Неужели ты думаешь, что  только вам  - мальчишкам - это приятно? – она подняла голову, протянула руку и взъерошила мои волосы. – Эх, ты – ухажёр!

Она  поднялась, ещё раз одарила меня своей белозубой улыбкой, скользнула рукой по плечу и ушла в вагон. Газетный листок, на котором она сидела, подхватил ветерок, поднял ввысь и тут же бросил под колёса поезда.

Это был наш последний с Надей разговор, и больше мы ни разу не встретились.

А вагон скрипел и раскачивался, и поезд, хотя и медленно, но километр за километром преодолевал свой трудный путь, увозя нас из детства в далёкое и неведомое будущее, называемое жизнью.

_____________________________

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>