Рейтинг:  4 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала

 Александр Ольшанский

Рассказ

1

Здесь к концу дня воздух как бы напрягался, загустевал, сжимаясь до того предела, когда неизбежно должен был, как перемерзший лед, с треском и хрупом расколоться, если не на множество частей, то, по крайней мере, пополам. Вечера же стояли мягкие, теплые, мирные. С невысоких, покрытых лесами и лугами гор в благодатную долину скатывались упругие воздушные волны. Ближе к темноте сильнее пахло яблоками и осенними фиалками, слышнее, хотя так же медленно, как всегда, жевали коровы в просторном в чистом хлеву. Однако напряжение не спадало, его накопилось столько, что воздух все-таки лопнул, словно вспух взрыв снаряда на кромке окопа.

- Genug! - сказал Прохор, побледнел страшно и выбрался из-за стола.- Хватит! - повторил он по-русски.- Врут ваши газеты! Чтоб у нас, в России, петух двадцать пять рублей стоил?! - Он задохнулся от возмущения, задышал загнанно, словно примчался с орудийной упряжкой на огневую позицию.- Да у нас двадцать рублей бык стоит, бык, а не петух!

И вышел из столовой, где после ужина семья слушала новости, которые вычитывал хозяин из газеты.

Разговор этот происходил в конце лета тысяча девятьсот восемнадцатого года на хуторе Петерсдорф, в доме австрийского крестьянина Алоиса Пока. Выходка русского не смутила хозяина, он продолжал читать газету у светлого еще окна, только теперь скороговоркой, не так громко и выразительно, чтобы было понятно Прохору.

Крупная, голубоглазая фрау Пок, горестно поджав сочные яркие губы, удалилась - сколько стоит бык, а сколько петух в этой России, откуда постоянно приходят ужасные и чудовищные новости, ее не тревожило, потому что это было в данном случае не хозяйственным и не женским делом, а политикой. Конечно, ей было немного жаль русских фрау, вынужденных покупать столь дорогих петухов. Ее беспокоило и волновало по-настоящему другое.

Каждый вечер Алоис читал вслух газету, надеясь таким образом окончательно рассеять сомнения, которые еще оставались у Прохора от желания вернуться в Россию. Прохор слушал газету, мрачнел и все яростней спорил с Алоисом. Он русский и, разумеется, любит свой фатерлянд, но ведь он любит также Марию, и по этой причине два месяца назад появился на свет прелестный мальчуган Петер.

«Дитя мировой войны», - сказал философски Алоис, когда родился внук. Эх, мужчины... То они философствуют, то убивают друг друга, когда философствовать надоедает. Залили кровью всю Европу, и все им мало. Только для любви, для добра и счастья у них не находится достаточно времени, а для войны хватает.

Пленный русский солдат Прохор в Петерсдорфе пришелся всем по душе - веселый, красивый, с золотыми руками. Сломался у Алоиса локомобиль - Прохор починил его, отремонтировал бороны и плуги нисколько не хуже кузнеца Ганса. Потом он восстановил экипаж, на котором еще отец Алоиса в молодости работал извозчиком в Вене. Он перебрал рессоры, заменил обивку на сиденьях, сделал новый верх, покрасил, и когда в первый раз промчался по Петерсдорфу вместе с Марией, которой захотелось прокатиться, мужчины заговорили о нем: «О-о, Прохор - мейстер!» Женщины увидели нечто иное: «О-о, какая прекрасная пара. Жаль, что Прохор русский...» К этому времени Мария влюбилась в Прохора, учила его, довольно успешно, играть на пианино, и они по очереди или в четыре руки исполняли вальсы допоздна...

Конечно, Прохор пахал, сеял, носил и убирал урожай вместе с Алоисом, и они не могли нарадоваться его трудолюбию и старанию. У себя на родине Прохор трудился с десяти лет, занимался малярным, жестяным, стекольным, слесарным и столярным делом. Вместе с отцом и братьями, рассказывал он, до войны, наверно, сделал каждую десятую крышу в Юзовке. Вот вы, мол, считаете, что мы умеем лишь лаптями щи хлебать, а мне захотелось доказать вам, что русский человек - он на все руки мастер. Как смеялась Мария, бедная девочка, когда он объяснил, что собой  представляют лапти и что за изысканное блюдо такое - щи! Ах, зачем Алоис так настаивал на высокой цене русского петуха - Прохор уедет, а Мария останется одна с ребенком?

Вслед за фрау Пок с дивана поднялась Мария. Она только что закончила кормить грудью малыша, - уснув, тот продолжал шевелить розовыми губками. Она шла и любовалась ясным и чистым ликом своего дитяти. Уложив ребенка в колыбель, которую смастерил для сына Прохор, она задумалась: нет, сегодня он был другим. Горячий, вспыльчивый Прохор не грохнул дверью, как бывало не раз, и ей вспомнилось, что ответил он, когда обратилась к нему за разъяснениями, почему должна страдать дверь, совершенно не виноватая в том, что они иногда ссорятся. «Эх, Машенька, - он называл ее так в добрые, теплые минуты, - не бойся того, кто уходит, грохнув дверью. Кто тихо закрывает - вот эти не возвращаются».

Прохор намерен был остаться в Петерсдорфе навсегда, но весной, когда был заключен мир и заговорили об отправке военнопленных в Россию, он вдруг затосковал. Потом прошел слух, что таких, как он, кто работает в крестьянских хозяйствах, будут отправлять осенью, после окончания полевых работ. Прохор успокоился, родился Петер - он стал прежним, даже лучше, потому что был нежным и заботливым отцом, а затем снова замкнулся в себе, любая мелочь выводила его из равновесия. По вечерам он ждал добрых известий из России, но Алоис, как нарочно, вычитывал в своей газете одну весть чудовищней другой. А тут еще этот петух...

Она нашла Прохора в саду, на их любимой скамейке, на которой Прохор впервые ее поцеловал. Услышав шаги, он повернул лицо, и Мария увидела такое откровенное страдание в глазах, такую муку и такую боль, что от жалости к нему встрепенулось ее сердце. «Господи, делай так, как ему надо, я приму все как должное, только сними тяжесть с его души, избавь от страданий!» - мысленно взмолилась она, затем обвила рукой шею Прохора и поцеловала нежно, как свое дитя.

В октябре Прохор в форме русского солдата, с сидором за плечами, прошедшим вместе с ним огни и воды, с чемоданом, в который Мария уложила костюм, сорочки и добротные ботинки, появился возле эшелона, идущего с военнопленными в Россию.

- Гайдай! Прохор Гайдай! Сюда-а-а! - высунулся из теплушки земляк и однополчанин Дмитрий Замогильный и замахал шапкой.

Прохор поднял руку, мол, понял, сейчас приду, и повернулся к Марии. Ожидание предстоящей разлуки и слезы измучили и состарили ее, но она не роптала, не возмущалась, принимая все как само собой разумеющееся. Обычно она улыбалась, глядя на него, и Прохор видел в ее больших голубых глазах восхищение и любовь, готовность сделать для него все, чтобы ему было хорошо. Лучше бы она сейчас плакала или проклинала его - он не чувствовал бы себя таким безмерно виноватым перед ней и сыном. Секунду или две они глядели в глаза друг другу. Мария прощалась с ним, он догадался, без надежды на встречу.

- Я побуду дома и приеду, Мария, - сказал он не очень уверенно, поспешно добавил: - Я приеду, вот увидишь. Или приедешь ты...

Она взглянула на него отрешенно, по щекам побежали у нее две быстрые слезинки - вот и весь ответ. Должно быть, почувствовав состояние отца и матери, пискнул маленький Петя, забеспокоился и заплакал. «Чует и оно, несчастное», - зашлось сердце у Прохора томительной отцовской болью. Он обогнул пролетку, остановился, широко расставив руки перед Алоисом, который поправлял на лошадях сбрую, чтобы не мешать им, молодым, и неуклюже, по-медвежьи обнял его. Вернулся к Марии, взял сына на руки, прижал к себе, встретился с двумя карими вишенками, непонимающе смотревшими на мир, осторожно поцеловал в лоб, боясь уколоть усами, и перекрестил малыша.

- Счастливой дороги, Прохор,- подошел Алоис и протянул ему широкую и шершавую ладонь. - Знай, мы тебя ценим и любим, всегда будем ждать тебя. Мы очень надеемся на твое возвращение... А в России все-таки петух стоит уже пятьдесят рублей, - добавил он, чтобы разрядить тягостное расставание, но шутка не получилась.

Прохор вскинул сидор на плечо, подхватил чемодан и пошел к теплушке, из которой неслась песня про соловья-пташечку, которая жалобно поет. Бросил в проем вещи и посмотрел назад - Алоис, погоняя лошадей, сидел в своей шляпе прямо и невозмутимо. Мария смотрела сюда; увидев, что Прохор обернулся, поднесла медленно руку к губам и послала воздушный поцелуй. Сняв шапку, Прохор широким крестом осенял их, пока они не скрылись за ближним домом пристанционного городка.

- Проша, брательник, и ты в Расею! Эх, молодчага! - кричал подвыпивший Дмитрий Замогильный и лупил кулаком, как кувалдой, по бесчувственному его плечу.

2

По пути домой Прохор молчал да слушал разговоры и споры. Этот рыжий, носатый и клешнястый Дмитрий Замогильный, тоже из изюмских кровельщиков, в плену, видать, поднабрался грамоты, стал большевиком и теперь до хрипоты спорил с желчным подпоручиком, у которого была на удивление тонкая и прозрачная кожа, обтягивающая выпуклый лобик и собиравшаяся в мелкие складки, когда офицерик презрительно морщился или отпускал едкие замечания. В чем суть их спора, Прохор не понимал и не пытался вникнуть. За годы плена он основательно оторвался от всего российского, более того, за это время он старался забыть и свою гаубицу, разбитую еще в пятнадцатом году, и окопную грязь, вшей, горьковато-сладкий привкус во рту после взрыва немецкого снаряда, кисловато-сладкий запах пороха и выворачивающий душу наизнанку тошнотворно-теплый дух, идущей от свежей крови, независимо от того, чья она  - русская или германская.

О событиях в России ему рассказывал одноногий кузнец Ганс. Ногу ему оторвало русским снарядом в Галиции, но он не был в претензии к Прохору, считая, что его искалечили империалисты. Ганс был тоже вроде социалистом, расхваливал Ленина и большевиков, хотя Алоис вычитывал в своей газете о них совсем противоположное. И Прохор, поразмышляв немного, решил по-своему: никому не верить, ни Гансу, ни Алоису, ни газетам, ни своему брату военнопленному, потому что и среди своего брата разные люди. Никому не верить и баста!

Настало время, когда одноногий кузнец спросил Прохора:

- Камрад, я слышал: ты не решаешься возвращаться в Россию? Алоис хороший человек, Мария тоже прекрасная женщина, но разве ты не задумываешься над тем, что должен быть т а м? Такие, как ты, взяли власть в свои руки, нет у вас больше этих кровопийц - капиталистов, банкиров, помещиков. О-о, как я тебе завидую! Такие события на твоей родине совершаются, а ты возле Марии пригрелся? Эх, камрад, камрад...

Не мог разобраться Прохор в том, почему большевики, по словам офицерика, погубили Россию, - Господи, сколько же еще можно ее губить?!  А по мнению 3амогильного, напротив, спасли.

Прохора больше всего удивляло и поражало отсутствие в России царя. С ним, царем, было спокойнее, какой бы он ни был, пусть царица у него был сука и немка - вот и он, Прохор, считай, женился австриячке, что немка, что австриячка - один замес, ну так что же?! но царь - хозяин России. Недаром же говорят о беспутных людях - без царя в голове. А без царя - в державе? Нет, размышлял Прохор, вы мне байки не рассказывайте, царь все-таки должен быть - большевистский или меньшевистский, эсерский или кадетский, или еще какой-то там, но без него в России никак нельзя... .

О том, что на родине не все в порядке, творится  вообще черт знает что, стало ясно, когда они, выгрузившись эшелона, пошли пешком по Волыни, так как поезда везде не ходили из-за разобранных путей. Один из полустанков был засыпан просом. Для того чтобы перейти на другую сторону путей, надо было брести в нем чуть ли не по пояс. Вначале ему, как и многим другим военнопленным было не по себе от этих тысяч пудов, валявшихся под ногами. Болела душа - сколько зерна пропадает, где-то с голоду пухнут дети, а тут оно никому не нужно. Даже одичавшие голуби - нет чтобы с краю поклевать, так они облюбовали самую большую кучу и сыто, нехотя расхаживали, не столько ели, сколько гадили.

Весь день ждали какого-нибудь поезда - сюда они доходили. Всего за день привыкли к зерну под ногами, вот оно, никому без надобности. В их душах случилось какое-то отчуждение от него, от труда, от пота себе подобных, и это было похоже на привыкание к бессмысленной жестокости войны, которое у каждого из них было за плечами.  3ерно для них не было тем настоящим, мирным, довоенным зерном, так же, как и окоп не понимался ими как земля. Все они почувствовали, что вернулись не столько на родину, сколько в войну, потому что там, где хлеб под ногами, не в цене и сама человеческая жизнь.

К вечеру появился агитатор, одетый по невиданной доселе моде: кожаная фуражка, кожаная куртка, деревянная кобура на боку. Он взобрался на пустые ящики и стал кричать о том, что в Австро-Венгрии произошла революция. «Наконец-то, дождался Ганс!» - подумал Прохор, вслушиваясь в слова агитатора о грядущей мировой революции, о гетмане Скоропадском, который предает интересы украинцев и вывозит в Германию хлеб.

Наутро сотни небритых, оборванных и злых теперь уже бывших военнопленных набросились на состав, прибывший с востока, в один миг смяли гайдамацкую охрану, открыли вагоны и опять, на этот раз, пшеница тяжелыми, шуршащими языками хлынула на землю.

- Гля, арнаутка! - воскликнул моложавый восторженный солдат, обрадовавшись встрече с пшеницей.

- Арнаутка? - зачерпнул ладонью пожилой, весь в черной щетине и хмурый его сосед. - Какая арнаутка - крымка! Крым-ка-а-а...

Все обрадовались, закричали «ура», когда паровоз, стреляя черными клубами дыма и бешено вращая колесами, стронул состав с места и вагоны медленно поплыли в зерне. Погрузившись, солдаты под соловья-пташечку поехали дальше...

На рассвете, недовольные ранним подъемом, они будут стоять перед живописным усатым главарем какой-то банды, захватившей эшелон в чистом поле. По его приказу пороли батогами тут же, у насыпи, гайдамаков, которые везли хлеб немцам.

- Так их, сукиных сынив, так их! – подбадривал своих усатый главарь.- Пшенычку пидрядылысь нимчуре возыть, сало... просо... олию... ягняток... - он шел вдоль выстроенных в две шеренги солдат и говорил шагов через пять-десять, что гайдамаки Скоропадского вывозят немцам, а сам внимательно всматривался в лица бывших пленных.

- Э-э, а ты хто? - остановился он перед агитатором и ткнул кнутовищем в грудь.- Большевик? По кожанке бачу: комиссар! Выходь сюды. Сюды! - крикнул он, показав место перед строем. - Есть ище тут большевыкы, га?

Он сбил на затылок высокую каракулевую папаху, заложил руки за спину.

- Есть! Вот он, большевик! - вышел из строя маленький офицерик и показал на Замогильного, а потом торжествующе добавил: - Он - большевик, уж я это знаю точно!

- Погодь, ваша благородия, - подошел к подпоручику главарь. - Ты шо так пальчиком храбро тычешь в окопныка, га? Думаешь, його зараз - кык! - а ты опять мени на шию сядэшь! Ах, гныда, ваша благородия! Сомкны строй с кожаным!..

- Хам! Быдло! - взвизгнул офицерик и даже топнул ножкой, взбив хромовым сапогом облачко пыли.

Не поворачиваясь, усатый с оттяжкой хлестнул его кнутом, узловатая плеть пришлась по лицу, и офицерик залился кровью. Вторым ударом главарь отбросил его к агитатору.

- Какой губернии? - спросил он у Замогильного.

- Харьковской, Изюмского уезда.

- Добрэ. Скажы: кукуруза.

- Кукуруза.

- Добрэ. Скажы: паляныця.

- Паляныця.

- А ихня благородия каже: ты - большевик! Кукуруза, паляныця - все як треба сказав, якый же вин большевик? Он отой, кучерявый и кожаный, зроду так не скажэ! Куку'уза, паленица або паланица - тут вже без обману большевик! Гэй, хлопци, ану! - крикнул он своим всадникам, стоявшим в стороне тесной кучей, и со свистом рассек камчой воздух.

Из группы конных вылетели два бандита со свирепыми рожами, помчались вдоль строя, и никто не успел глазом моргнуть, как в один миг агитатор и подпоручик были зарублены. Убийцы, сдерживая всхрапывающих лошадей, спешились, деловито вытерли пучками сухой, коричневой уже полыни клинки и вложили в ножны.

- Бачылы? - спросил главарь и сделал зловещую паузу. - Мы будем быты красных, пока воны не побилиють, а билых - пока воны не покрасниють! - он ткнул кнутовищем в сторону зарубленных.- Ясно? Колы пожывэтэ трохи пид билякамы або большевыкамы, шукайтэ батька Гончаренка!

Главарь вскочил на нетерпеливого орловского рысака, гикнул, свистнул и пустил коня галопом напрямик к белевшему в балке селу. Его всадники, нагруженные захваченным оружием, с таким же гиком и свистом помчались за ним.

«А ты мне завидовал: такие дела свершаются! Завидовал, мать-перемать, теперь сам посмотришь, что это такое», -  ругался мысленно Прохор, вспоминая Ганса, и глядел на тех двоих, от которых опять шел знакомый тлетворно-теплый дух крови.

3

Был полный развал и разлад в семье. Отца скрутил ревматизм, он высох и одряхлел, мать совсем обозлилась, она жила неладно с отцом потому, что тот всегда оставлял на ее попечение огород, живность и десятину земли в поле, ораву детишек мал-мала меньше. Она работала, как ломовая лошадь, а он уезжал с сыновьями от десяти лет и старше на заработки в Донбасс, был там с ранней весны до поздней осени, и теперь, на старости лет, тоже осталась одна. В то, что Прохор останется с ними, она сразу же не поверила.

А у того голова пошла кругом: Федор и Пантелей воюют за красных, Тимоха в Харькове служил в милиции, Прокофий - у белых, Игнат - в червонном казачестве, значит, у кра,сных, Иван должен был быть в матросах, Николай и Михаил в анархистах, у батьки Махно, самый младший, Гриша, подался вдруг в цирковые артисты. Степана, Гаврилы, Антона уже не было в живых, две сестры были замужем, а третья пропала без вести - говорили, что видели в каком-то отряде красноармейцев.

Проел Прохор добротные ботинки, потом сорочки, потом костюм, потому что работы никакой не было, да и могла ли она быть, если утром у соседа спрашиваешь, какая сегодня власть? Белая от Деникина или от Шкуро, красная, зеленая, Махно, Маруся - что ни день, то новая власть. О возвращении в Петерсдорф не могло быть и речи - гол как сокол, да и немыслимо туда добраться: банда на банде, в десяти армиях послужишь, пока до границы доберешься, да и доберешься ли?

Когда в очередной раз власть взяли красные, вдруг объявился Дмитрий Замогильный. Прохор проедал, таи сказать, последний рукав от костюма, а тут он с предложением идти директором лесхоза. У Прохора в гостях была как раз соседкина постоялица Поля, которая пекла пирожки и продавала их на базаре. Видя затруднения Прохора, она, мол, по-соседски, по-свойски угощала его пирожками, а на этот раз даже раздобыла где-то бутылку самогона.

- Директором лесхоза? - спросил Прохор, рассматривая разодетого в кожу, как тот агитатор, Дмитрия. Предложение льстило ему, особенно нравилось то, что произошло это у нее на глазах, однако, с другой стороны, какой из него директор?

- Ой, как здорово! - сжала ладошки под подбородком Поля и посмотрела с восхищением на него. – Прохор Матвеевич, соглашайтесь. Вы - прямо готовый директор!

- Некого, понимаешь, ставить. А ты фронтовик, да и дело немудреное - заготовляй дрова и складывай их на станции. Отпускать только по нарядам. Разруха, брат, уголь рядом, вот он, Донбасс, а угля нет, паровозы нечем топить. Значит, дрова нужны.

- Старшим по дровам - куда еще ни шло, а то директор! Паек, зарплата будет? - спросил Прохор.

- Найдем.

В глазах Поли он теперь был совершенно исключительный человек, у него даже был кучер, возивший его на пролетке. В течение двух месяцев своего директорства он несколько раз едва избежал смерти. I

Вначале попал в лапы к зеленым - ехал по лесу, и вдруг на дорогу выскочил образина лет двадцати пяти, взял на мушку карабина Прохора и кучера. Была мысль уложить его из нагана и дать деру, но, к счастью, не поддался искушению, потому что на свист образины из лесу выскочили другие молодцы, связали и привезли к леснику. Выяснив, что Прохор директор лесхоза, поставили к стенке. И только благодаря леснику, который убедил зеленых, что Прохор Матвеевич мухи не обидел, отпустили. Без лошади и пролетки и, конечно, без нагана, который Прохор успел сунуть в сумку с овсом.

Через неделю он опять оказался в переделке. Приехал в глухое село принимать людей на лесозаготовки, а там мужики объявили свои Семидворки независимой державой.

При въезде в хутор он увидел шлагбаум и щит с надписью «Независимая территория свободного государства семидворских хлебопашцев». За шлагбаумом был окоп с «максимом» на бруствере, тут же паслось стадо коров. Пастух, видимо, исполнял по совместительству также обязанности пограничника. Увидев дрожки Прохора, он поправил белый картуз, расправил повязку на рукаве с изображением серпа и, крикнув что-то в окоп, пошел к Прохору. В окопе показалось бородатое лицо под таким же белым картузом, спряталось за щитком пулемета, толстое дуло которого повернулось в сторону Прохора.

- Стой! Проезд через земли свободных землепашцев запрещен! - крикнул пастух Прохору.

- Послушай, браток, - сказал Прохор, косясь на пулемет, - я из лесхоза, нанимаю людей на рубку леса. С кем мне поговорить?

- Погодь, - махнул рукой пастух, неторопливо спустился в окоп, поставил рядом с пулеметом полевой телефонный аппарат и стал накручивать ручку с важным видом. - Гражданин премьер, здеся из лесхозу нанимать людей человек прибыл. Как прикажете быть?

Выслушав инструкции, пастух спрятал в окопе аппарат, открыл шлагбаум и сказал:

- В третьей хате, там, где государственная хорогва, канцелярия гражданина премьера.

Над третьей хатой действительно развевался кусок домотканого полотна с вышитым на нем черным серпом. Канцелярия гражданина премьера охранялась древним стариком с берданкой, который лениво махнул Прохору на дверь: мол, валяй, начальство у себя. На перекошенной двери была надпись: «Канцелярия гражданина премьера».

В передней, одновременно служившей кухней, немолодая хозяйка стряпала обед, и не успел Прохор рта раскрыть, как мужской голос крикнул из горницы:

- Маланья Петровна, проси гостя.

- Проходите, - буркнула Маланья Петровна, которой, видимо, церемонность не пришлась по душе.

Посреди горницы как столб стоял человек в черном сюртуке, с бабочкой, в пенсне, с чиновничьей бородкой клинышком. За его спиной наклонился над столом тщедушный человек в косоворотке и крутил ручку какой-то машинки. Прохор потоптался на месте, затем поздоровался и представился.

- Гражданин премьер государства свободных семидворских хлебопашцев Пакулев, - сказал столб в черном сюртуке и милостивым жестом пригласил Прохора присесть на лавку у стены. - Революция-с может пойти насмарку,- не выслушав Прохора, стал говорить гражданин премьер - И вот мы, семидворские хлебопашцы, решили поднять свое знамя свободы. Мы не желаем ни с кем воевать, хотя и создали боевую дружину. Мы хотим жить мирно, растить хлеб, разводить скот и воспитывать маленьких свободных хлебопашцев. Мы требуем от всех признания и уважения своих прав и свобод. Наше знамя - свободный серп. На нашей семидворской земле впервые в истории человечества крестьянин получил подлинную свободу. Мы обратимся ко всем государствам мира с просьбой признать нашу хлебопашескую республику. У нас есть знамя, у нас есть герб, есть государственная печать, - гражданин премьер вынул из кармана белую тряпочку, развернул ее и показал Прохору печатку. - Ныне же мы, уважаемый высокий гость, занимаемся изготовлением, собственных казначейских билетов. Представляю вам нашего министра финансов гражданина Картавенко. Министр финансов тут же дал Прохору бумажную деньгу, предупредив тоном знатока:

- Краска еще не высохла, осторожней!

- Мы вручим вам, уважаемый высокий гость, наш государственный денежный знак, - продолжал гражданин премьер, а гражданин министр ждал похвалы от Прохора, который только сейчас вспомнил, что до революции в Изюме отправили на каторгу каких-то братьев Картавенко за изготовление фальшивых денег. - Вручим как знак нашего суверенитета, доброжелательства и гостеприимства. А по делу, с каким вы прибыли в нашу республику, вам надлежит обратиться в наше интендантство. Дрова нам нужны, но, как вы понимаете, в нынешнее время мы можем запастись топливом самостоятельно, однако не хотим делать этого, так как это будет нарушением прав вашего государства, по отношению к которому мы рассчитываем строить свои отношения исключительно в духе добрососедства. Посему-с я прошу результаты переговоров оформить в качестве государственного договора-с. Да, государственного договора-с! - он поднял тонкий чиновничий палец и потряс им в воздухе. - Маланья Петровна, голубушка, - крикнул он в кухню, - а где нынче наш гражданин министр-интендант?

- Його Манька животом занедужила, так вин пойихав за фелшаром и карасином, может, в Узюм или Булуклею, - отвечала Маланья Петровна.

- Извольте видеть результаты пагубного влияния города на мирных хлебопашцев, - философски-возвышенно изрек гражданин премьер. - Наш министр-интендант привез в торговую палату подсолнечное масло, а оно оказалось разбавленным какой-то пакостью. Его супруга храбро напекла на нем пирогов и отравилась. Да-с... Вам, уважаемый высокий гость, придется, если у вас нет иных планов, в частности на возвращение в город, подождать министра-интенданта и провести с ним переговоры. Да и впереди ночь, до города далеко, поэтому мы предлагаем вам заночевать. Не возражаете? Ну и прекрасно: Маланья Петровна, проводите нашего высокого гостя к деду Малахуте на ночь.

- А  чого ж провожать, дид з берданом биля хаты сыдыть.

- Тем лучше, - отрешенно согласился гражданин премьер. - Мы очень рады принять в своей республике высокого гостя из соседней державы, - заключил  он и тем же столбом отвернулся от него.

Наутро Прохора разбудила беспорядочная стрельба и крики. Дед Малахута проявил необычайную прыть, юркнув вместе с Прохором в щель между сараем и кучей дров. Хитрый дед устроил себе в куче довольно просторное убежище и, видимо, пользовался им не однажды.

- Тута нас не найдут, хе-хе, - сообщил дед Малахута и стал вести наблюдение за Государственной канцелярией.

По улице носились деникинцы, выгоняя из хат жителей, которые бежали под их плетьми к канцелярии. На рассвете независимое государство свободных семидворских крестьян было захвачено деникинским разведывательным  разъездом под командой миниатюрного, почти игрушечного офицерика, напомнившего Прохору подпоручика, которого срубили бандиты батька Гончаренко.

Гражданин премьер стоял перед ним в сюртуке без рукава и кричал на всю республику:

- Господин офицер, мы - мирные и независимые хлебопашцы, образовавшие свою государственность, и поэтому протестуем против вашего несанкционированного вторжения. Я заявляю вам свой решительный протест! Прошу довести его до сведения вашего руководства в лице его высокопревосходительства господина Деникина!

Офицерик бросил поводья ординарцу, картинно спрыгнул с коня,  чеканя шаг, подошел к гражданину премьеру и, отдав честь, представился:

- Командир эскадрона ротмистр Астахов-двенадцатый!

- Каково наш его, а? - сказал дед Малахута.

- Приношу вашему высокопревосходительству свои глубочайшие извинения за недоразумение и невольное вторжение в пределы вашей республики,- продолжал ротмистр. -  Ваш протест будет доведен до сведения его превосходительства командира «дикой дивизии» генерала Шкуро!

- Полноте, ротмистр, - покровительственно сказал гражданин премьер, давая тем самым понять, что все недоразумения выяснены. - Прошу вас воспользоваться нашим гостеприимством.

- Нет, ваше, высокопревосходительство. Я защитник своего отечества, человек чести, и полагал бы, прежде чем воспользоваться вашим гостеприимством, назвать сумму для возмещения убытков. Мы, кажется, случайно убили двух ваших гвардейцев, которые спали на посту возле пулемета, порвали на вашем высоком превосходительстве сюртук...

- Говорил же им: без антилерии государства не бывает. Один добрый человек пару трехдюймовых за пуд сала торговал - не захотели, злыдни. Давай быстрее червонцы печатать на дорогой бумаге! Супротив пушечек этот деникинский кочеток с сабелькой не поскакал бы,- сокрушался дед Малахута.

- В самом: деле, ротмистр, будет вам, - совсем вальяжно сказал гражданин премьер и положил в знак своего, расположения руку на погон.

- Ах, каналья! - закричал офицерик, рывком сбросил руку гражданина премьера со своего плеча.- Всех, всех паррроть! Па-а-ароть! Шомполами! Все государство! Ни один ротмистр не порол шомполами все государство, а Астахов-двенадцатый выпорет всех, а тебя, пугало огородное, то бишь ваше высокопревосходительство, па-а-авешу! Близнюк!

К ротмистру подбежал краснощекий детина, придерживая шашку левой рукой.

- Так это  ж молодой Близнюк из соседней Капустянки! - воскликнул дед Малахута и покачал головой: - Я ж говорил: Капустянку не присоединять, они дразнятся. Как в воду глядел...

- Близнюк, тебе как уроженцу этих мест особая честь - вздерни это пугало  вон на той акации! Чтоб он потом не портил тебе жизнь!

- Я протестую, решительно протестую! – кричал гражданин премьер, которого волок под мышкой молодой Близнюк из Капустянки.

- Пропала, ах пропала наша держава,- продолжал сокрушаться дед Малахута.

Перепоров всех семидворцев, а также повесив заодно гражданина министра финансов, который показался ротмистру подозрительным, деникинцы ускакали под вой и плач целого государства.

- Возьми меня лес сторожить, я - ловка-ай! - сказал на прощанье дед Малахута.

- Будет должность - возьму, - пообещал Прохор.

«Вот баламуты!» - возмущался он, возвращаясь домой на дрожках, которые летучему деникинскому отряду не приглянулись, как и  невзрачная мухортая лошадка. Ему надоело людское безумие, кровь и страдание, он ждал, когда все уляжется и успокоится, когда можно будет взять ящик с кровельным инструментом и поехать в Донбасс крыть крыши. Но пока кровельщики не требовались, никто ничего не строил, только разрушали. Надо было оставаться директором.

Потом его расстреливали махновцы. Не давал им дров из пристанционного склада. Он только приготовил по заданию укома пять вагонов, привезли из лесу дубовые, штука к штуке, погрузили. Стояли эти вагоны, готовые к отправке, как вдруг на всех парах, но, видать, последних, на станцию прибыл махновский бронепоезд. Судя по скорости, они вряд ли наступали. Угля на станции не нашли Заскочили двое в лентах пулеметных в конторку при складе, замахали маузерами на Прохора:

- Отпирай рельс!

Они имели в виду шлагбаум из рельса, который перегораживал путь к складу топлива. Рельс тот запирался устройством собственной конструкции: наученный горьким опытом, когда склад очищали всякие бродячие эшелоны, Прохор изготовил в главных железнодорожных мастерских запор с помощью колесных пар и мощного, но хитроумного замка, способного выдержать взрыв «лимонки», - именно этой штукой шальной народ пользовался как отмычкой.

- Наряд,- коротко ответил Прохор, а сам с опаской подумал: за вагонами с лесом стоит платформа с углем - Дмитрий Замогильный велел беречь ее как зеницу ока и никому, ни под какой мандат не отпускать. Платформа спрятана, стоит в конце тупика, вряд ли эти архаровцы прознали про нее.

- Ты шьо, дядя, понимать шеловеческие слова разучился? . .

- Наряд укома,- повторил Прохор и выглянул в окно - перед рельсом пыхтела заклепанная в броневые листы «кукушка».

- Если ты ишьо слово это поганое скажишь, оно тибе будет стоить жизни.

- Наряд давай, мать-перемать! - закричал Прохор, выведенный из себя махновцем, и тут же услышал, как у него неожиданно неприятно хрустнули зубы. Вдобавок ударили по голове и потащили к рельсу.

- Умьрьошь как собака, - пообещали матросы-анархисты, пригрозили расстрелять при счете «три», если он не откроет дорогу в склад.

- Стреляй, гад, сразу,- сказал Прохор и выплюнул под ноги горсть окровавленных зубов. - Пока зубы назад не вставишь, дров не получишь...

Его привязали к запорному рельсу, а сами отошли назад. Прохор не боялся смерти - просто ему надоела жизнь, где человеческое существо дешевле кучи поленьев, он устал от всего, что случалось с ним в последние годы. Конца этому всему не видно, так пусть уж лучше, сразу.

Тот, кто разбил ему зубы, крикнул «раз!» и с трех шагов пальнул из маузера - пуля не зацепила, только обдало горячим воздухом левую щеку Прохора. «Два!» - И горячо стало правой щеке....

- Ты что, паразит проклятый, делаешь, в кого стреляешь?! - услышал Прохор разъяренный голос. - Да ты знаешь, кто я?  Я - Любка, племянница Нестора Ивановича, а ты мужа стреляешь, хочешь оставить меня вдовой? Отвяжи сейчас же!

На одессита коршуном налетела Поля, размахивала кошелкой, норовила опустить ее сверху на бескозырку. Одессит успешно уклонялся, в тыл Поле зашел его напарник, обхватил сзади. Новоявленная племянница Нестора Ивановича укусила за руку охальника, завизжала, но матрос попался бесчувственный и невпечатлительный, крепко держал за руки.

- Замовчи, скаженная, - сказал он.- Скажи нам: а почему он, муж племянницы самого батьки, склад нам не открывает, дров не дает?

- Дров? Так он же у нас характерный, разве не знаете? Ключ сейчас принесу, а Нестор Иванович с вами расквитается. Подход надо иметь к Прохору Гайдаю, подход! И не заведующий складом он, а директор лесхоза – понимать это надо! Отвязывайте!

Махновцы, получив доступ в склад, нашли платформу с углем и, конечно, увезли ее вместе с двумя вагонами дубовых дров.

- Ну и жизня-а-а, - покачал головой Прохор, когда остался вдвоем с Полей. - Теперь я тебе этой жизнью обязан. Так, что ли?

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>