Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Александр Ольшанский

Рассказ

 

В десятом часу вечера Переверзев оставил в гараже забрызганную по крышу машину, с комьями грязи на капоте и ветровом стекле, нашел во дворе лужу, помыл в ней сапоги, вошел в горком черным ходом, на носках, стараясь не наследить, поднялся на второй этаж по лестнице, застланной новой ярко-красной дорожкой. «Ну и уделали «волжанку», ох, и уделали», будет ахать водитель Паша. До поездки в обком успеет Паша ее отмыть? И следы, черт возьми, резиновые сапожищи все равно оставили - будет уборщица завтра искать виноватого», думал Переверзев, надеясь, что никто не видит безобразия, учиненного им на лестнице. Однако на втором этаже, в приемной, его поджидал помощник Сухотин, прижимая к бедру ядовито-зеленую пухлую папку с золотым тиснением «К докладу».
«Чаю бы лучше догадался согреть, - подумал Переверзев с неприязнью о помощнике и его папке-мучительнице, которую Сухотин непременно, когда бы он ни приехал, всучит в конце дня.
«Все, больше без Паши не выезжаю. Сидит Паша дома с ребенком - возьму другого водителя. Это как дважды два, элементарно. Хорошо еще, что выбрался, не засел в кювете. А мог и не выбраться... Правильно жена говорит: сгоришь, Переверзев, а моря не подожжешь. Насчет «сгоришь» - правильно, насчет «моря» - за него не беремся, а вот болото расшевелить тут - мы еще посмотрим...»
По вечерам Переверзев занимался самоанализом, подводил итоги, далеко не всегда утешительные. Он вставал в шесть утра, в семь появлялся на строительстве комбината бытового обслуживания, затем - жилья, автодорожного моста через реку, который соединит, наконец, железнодорожную станцию с городом, не надо будет ездить вкруговую... Он знал, сколько машин бетона, щебенки, кирпича поступило вчера на его подшефные объекты, как работали краны и бульдозеры, какие выключатели, с веревочкой или клавишные, привезли на дом номер четырнадцать. Первый по-настоящему городской дом в Семигорье, девятиэтажный, с лифтами, мусоропроводом, восьмиметровыми кухнями, который, во что бы то ни стало, надо было сдать к октябрьским праздникам. Зачем ему в эти включатели-выключатели вникать, он не прораб, не инструктор даже промышленного отдела, а первый секретарь, ведь дошло до чего: Зацепа, новый директор ремонтно-механического завода, довольно прозрачными намеками высказал обиду: мол, всем помогаешь, а на строительстве нашего нового цеха ни разу не показывался. А чем же тогда тебе заниматься, дорогой товарищ Зацепа, если и твои кровные заботы первому на себя взвалить? Семен Семеныч, второй секретарь, кабинетный сидень, докомандовался по телефону районом - с уборкой картошки провал, а первый - пожалуйте на бюро обкома за нахлобучкой, Если бы в сутках было сорок восемь часов... Интересно, неужели и тогда бы он вставал в шесть утра, не имел бы ни праздников, ни выходных?!
Сегодня он затемно поехал по району, мотался по полям, говорил с руководителями хозяйств, снял стружку с двух председателей - на календаре десятое октября, а у них больше половины картошки в земле. Говорил с механизаторами, с шефами - рабочими, служащими, студентами... Две женщины вынесли корзину с картошкой с поля на дорогу, к машине, у каждой по пуду грязи на сапогах.
Одна из них, кажется, медсестра из районной поликлиники, спросила: «А это правда, товарищ секретарь, что в воскресенье в Семигорье штангисты будут соревноваться? В местной газете вчера объявление прочли». Переверзев впервые услышал о соревнованиях, газету вчерашнюю только по заголовкам просмотрел, сказал женщинам: «Нет, девчата, неправда» Улыбнулся еще им, а у самого запрыгали под кожей на скулах желваки.
Прослышав, что он в районе, зашевелились чиновники в управлении сельского хозяйства, в райисполкоме, сельском отделе горкома, разъехались по хозяйствам изображать активность, норовя при этом попасть Переверзеву на глаза. Даже Семен Семеныч в черном финском плаще, в черной дорогой шляпе, в туфельках, белоснежной сорочке с ярким галстуком встретился ему на обочине. Переверзев остановил машину, Семен Семеныч то ли с завистью, то ли с осуждением посмотрел на его резиновые сапоги, куртку, толстый свитер, кепку. С вальяжным, солидным, руководящим даже своим внешним видом Семеном Семенычем он, сам себе шофер, поздоровался и сказал: «Я прошу вас, Семен Семеныч, вернуться в горком, - и Переверзев, задержав взгляд на наряде второго секретаря, уточнил: - проработать предложения о проведении массового выезда горожан в субботу и воскресенье на уборку картофеля. Мера крайняя, но вынужденная. Пусть редакция подготовит статью, объяснит людям положение. Я готов подписаться под такой статьей. Предложения обсудим послезавтра на бюро горкома». Семен Семеныч повернулся и, не теряя своего драгоценного достоинства, подошел к машине, ждал, пока водитель откроет дверцу...
Не столоначальники нужны в поле, а дороги, новые картофелеуборочные комбайны и солнце, погода - в районе больше трети картошки в земле. Да, из-за проклятой непогоды, но, в не меньшей мере, из-за неумения маневрировать трудовыми ресурсами, техникой, организовать дело. И он, Переверзев, тоже хорош... Тот же Зацепа в конце сентября, когда погода стояла сухая, умолял его не посылать своих рабочих в поле - заводу нужен был план, от плана зависело все: деньги на жилье, следующую девятиэтажку должен строить ремонтно-механический, зарплата,  премии, следовательно, кадры, авторитет нового директора. Прежний директор дачи с лифтами строил, ему план корректировали. Зацепе же надо план только выполнять. Пошел ему навстречу, мужик дельный, старается, борется,  зачем же ему становую жилу подрезать? Выполнил Зацепа план, третий квартал подряд выполнил, даже задел на четвертый сделал, а двадцать восьмого сентября пошли обложные дожди, похолодало. Время было упущено. Одну ногу вытащишь - другой увязнешь. Тут же анонимка в обком: Переверзев своего дружка Зацепу выручал, когда стояла хорошая погода и надо было картошку копать, а сейчас, когда дожди, холод собачий, он даже санитарок из больницы в поле направил. Со знанием дела подметное письмо составлено, с кругозором...
- Принесите, пожалуйста, вчерашний номер газеты «Вперед», - попросил он помощника и зашел в комнату отдыха переодеться.
Стащил сапоги, охотничьи, защитного цвета брюки, свитер, умылся. Вытирая лицо, взглянул в зеркало, вспомнил слова недавно гостившей тещи: «Ой, Володимерович, отошшал, отошшал ты на новых харчах!»   В самом деле - рожа уголовника, оценил он себя, бежавшего из зоны строгого режима, на голове три с половиной волосины осталось. Если бы в городе не знала его милиция, обязательно взяли бы на крючок. Но свежая сорочка с галстуком, кожаный пиджак, расческа освежили и омолодили его.
Он вышел из своей комнаты отдыха с десяткой в руках, протянул ее Сухотину:
- Передайте Клаве-завхозу, пусть купит термос литра на два. А Клаву-секретаршу попросите оставлять мне на вечер, если можно, в нем горячий чай. Пожалуйста.
- Иван Владимирович, завхоз купит для вас термос. Но для этого не нужны ваши личные деньги.
- Максим Петрович  Сухотин, -  помощник услышал настойчивые нотки в собственном имени-отчестве, видимо, вспомнил, как Переверзев отдал из комнаты отдыха роскошный чайный сервиз, доставшийся ему в наследство от предшественника, в родильный дом, и ответил:
- Есть!
Помощник в армии никогда не служил, но предшественник Переверзева был когда-то ротным старшиной, приучил всех работников горкома говорить с шиком: «Есть!», «Так точно!» Клава-секретарша (половина горкома - Клавы, есть еще Клава из учета, Клава из отдела пропаганды и агитации, сокращенно Клава-агитация) ошарашила Переверзева в первый же день своим «никак нет», вот уж никак не сочетающимся с ее добрейшей физиономией, домашним, уютным видом.
Сухотин кратко и толково докладывал о событиях в городе и районе, о звонках из области, а Переверзев, найдя в газете объявление о предстоящих соревнованиях по тяжелой атлетике, думал о картошке. А ведь есть еще морковка, свекла, капуста. Закрыть все учреждения и предприятия на несколько дней? Скандал. Не выход.
- Какой прогноз погоды на ближайшие дни, в частности на субботу и воскресенье?
- Я уточню, Иван Владимирович. Когда вам нужно: сегодня иди завтра утром? 
Что он уточнять собрался? Сказал бы прямо: не знаю, так нет же, «я уточню». Сухотин прирожденный аппаратчик, на работе чувствует себя, как леший в лесу. Он ни за что не передаст документ ему, пока исполнитель не вылижет его по форме и содержанию. Даже под скрепку вырежет бумажку, а саму скрепку на документе расположит на сантиметр от края и обязательно коротким ушком вверх - иначе она при чтении соскользнет. За исполнение поручений, если они шли через Сухотина, можно не сомневаться - этот дотошный аккуратист умел держать вопросы на контроле. Теперь сводки погоды будут  каждое утро на столе. Отдел сельского хозяйства получает их ежедневно. Сколько же в городе и районе людей руководит сельским хозяйством, опекает и обслуживает его, а почему же картошку должны убирать санитарки и медсестры, студентки института культуры из областного центра?
- Завтра утром, - сказал Переверзев и получил в ответ короткое, как выстрел, « Есть!» - Скажите, Максим Петрович, какие у нас мероприятия запланированы до конца месяца, кроме этого, - Переверзев ткнул пальцем в объявление о соревнованиях штангистов.
- Одну минуточку, - повеселел Сухотин и раскрыл свой объемистый служебный дневник. - Вот, пожалуйста, 20 октября - семинар пропагандистов, 21 октября, - пленум райкома комсомола, 23 октября - сессия районного Совета...
- Спасибо, - прервал помощника Переверзев, - включите в повестку дня заседания бюро на послезавтра вопрос о мероприятиях в городе и районе. И пригласите на заседание организаторов и этих соревнований.
- Есть, - ответил Сухотин, должно быть, задавшись целью все-таки вывести его из равновесия.
- Максим Петрович, я вас уже просил не говорить «есть», - сказал Переверзев.- Извините, когда вы его произносите, мне кажется, что вы не думаете в этот момент. Но я знаю, что это не так. Оставляйте папку, идите отдыхать. Спасибо. Спокойной ночи.
Переверзев включил настольную лампу, надел очки для работы, но сосредоточиться на первом же документе не смог - напрасно Сухотина обидел. Целый день накапливалось раздражение, и нашел, на ком отыграться - на помощнике, который всегда рядом с тобой, который не меньше твоего работает и переживает за дело. Сухотин встал, не уходил. Конечно, обиделся.
- Только я вас очень прошу: не обижайтесь на меня, пожалуйста, Максим Петрович.
- Я понимаю вас... Но у меня не все...
- Слушаю, Максим Петрович. Присаживайтесь.
Переверзев снял очки, к которым никак не мог привыкнуть, а без них уже с трудом разбирал машинописный текст, откинулся назад, распрямляя спину, онемевшую еще в машине.
- Спасибо, я постою, - на морщинистом лице аскета появились признаки нерешительности, борьбы с самим собой. - Простите, но я вам должен сообщить очень неприятную новость. Может, вы уже знаете. Мне стало известно, что Лидия Григорьевна на четвертом месяце...
- Откуда известно? - тихо, но жестко спросил Переверзев, не отдавая еще отчета в том, что Лидия Григорьевна Горбунова, Лидушка, как он ее называл в душе с комсомольских времен, - секретарь горкома партии по идеологии, лицо, отвечающее за нравственность и мораль в городе и районе, будучи не замужем... Короче говоря, он только сводил все это воедино, а вопрос задал по привычке знать все точно, перепроверять самую достоверную информацию.
- Слухи пошли в городе, я решился позвонить в женскую консультацию. Там подтвердили под большим секретом. Подруга жены там...
- Кто вас просил, Максим Петрович, соваться в эту консультацию? Кто? - спросил грозно Переверзев, негодуя, что его помощник звонил в женскую консультацию, - уму непостижимо! Оттуда тут же сообщат Горбуновой, если уже не сообщили, та в свою очередь подумает черт знает что! Нет, Переверзев не мог даже предположить, во что это все выльется.
- Я полагал, Иван Владимирович, своей обязанностью поставить вас в известность, -  ледяным тоном ответил Сухотин, поджал и без того тонкие губы, напрягся весь и в то же время опустил глаза - бодаться будет! - В обком поступила анонимка, в ней утверждается, что отцом будущего ребенка являетесь вы, Иван Владимирович...
- Вот как, - улыбнулся Переверзев, и улыбка эта наверняка обошлась ему дорого, быть может, на год приблизила первый обширный инфаркт.- Что-то новенькое, - сказал он, посмотрел на холодное, темно-синее ночное окно, на капли дождя, сползающие вниз.
«Какие сволочи, а? Одним выстрелом - сразу двоих! Значит, поперек горла встали, если такое внимание. Но кто так методично, со знанием дела, пишет в обком и выше? Неужели Семен Семеныч держит обиду на меня, что не он, а я стал первым? Он не замарался при предшественнике, вот это и насторожило всех: значит, видел всё, но молчал? Он мудрый, если надо что-то отклонить, мудрец, гений обоснованных отказов, но сделать что-нибудь, добиться, решить - тут он пас. Предлагали убрать его из горкома, я попросил повременить до отчетно-выборной конференции. На свою голову? Да что же я, в конце концов: безо всяких оснований обвиняю человека? Пусть и про себя, лишь в мыслях, но факты, доказательства где?»
- Не переживайте, Иван Владимирович, у нас не первый случай, когда руководителю приписывают отцовство ребенку подчиненной. Это в Семигорье, к счастью, слишком типично, чтобы принять за правду. Слишком обычно... Всего вам доброго.
«К счастью? Пожалуй, да. А он все-таки отличный мужик», - подумал Переверзев о Сухотине и только теперь, оставшись один, осознал всю сложность ситуации.  Так вот почему Клава-секретарша смотрела на него вчера вечером с таким огромным и неподдельным сочувствием,  так вот почему сегодня Семен Семеныч держался независимо-вызывающе! У Клавы-секретарши на лице все написано, только не ленись читать. А Горбунова, Лидушка? С какой стати она так, а? Что случилось у нее? Почему не рас сказала мне, почему надо узнавать от Сухотина? Или это - своего рода дезертирство? Полтора года отработала - и в отставку?
Лет семь назад, вспомнил Переверзев, он был вторым секретарем обкома комсомола, а Горбунову перевели из Семигорья заведовать отделом пропаганды, с прицелом на секретаря по идеологии. Как-то вечером она зашла к нему в кабинет, поставила локоть на стол, подперла хорошенькое личико раскрытой ладошкой, посмотрела-посмотрела на Переверзева, пыхтевшего над докладом на пленум, и вдруг у нее из густо-синих глаз закапали слезы. Лицо задумчивое, печальное, а слезы, как из чудотворной иконы - кап, кап, кап...
Переверзев схватил графин, стакан, но Лидушка встала, улыбнулась, а слезы все сыпались, сказала:
- Ничего, Ваня, все нормально. Прорвемся, - и вышла.
Вскоре Переверзев вернулся на родное машиностроительное объединение секретарем парткома, а Лидушку избрали секретарем обкома комсомола, и только года три спустя на каком-то совещании, они сидели рядом, она вдруг призналась:
- А ведь я тебя, Переверзев, тайком любила. Боже, как я тебя любила, а ты, - она прикрыла рукой лицо в деланном ужасе, - валун из ледникового периода. Только не говори, что ты все чувствовал, понимал, догадывался. Тогда я прощаться к тебе заходила, а ты графином зазвенел, бюрократина!..
Посмеялись тогда, на них еще из президиума цыкнули...
А полтора года назад Переверзева вызвал первый секретарь обкома партии, Большой Федор, - так его называли еще на машиностроительном объединении, где он был генеральным директором. При нем Переверзев начинал в объединении инженером, но тогда они не знали друг друга - на машиностроительном сотни инженеров. С Большим Федором познакомился, когда тот работал секретарем обкома партии, знакомство было непродолжительным: того перевели в Москву, а Переверзев вернулся в объединение.
Большой Федор одним своим присутствием умел вселять в людей уверенность, чувство надежности, основательности. И когда Переверзев, теряясь в догадках, появился в приемной, секретарша тут же доложила первому, пригласила пройти в кабинет. Большой Федор, высокий, стройный, с короткими и совершенно седыми волосами, рельефными, как у древнегреческих скульптур, шел ему навстречу и улыбался. Пожал руку, взял под локоть, подвел к глубокому креслу, усадил и сам сел напротив. Их разделял небольшой круглый столик, и Переверзев понял, что разговор предстоит не из простых.
- Если верить нашим эскулапам, на здоровье особых нареканий у тебя, Иван Владимирович, нет? А язва, кажется, была? - спросил Большой Федор.
- Не язва, эрозивный гастрит. Аллергия на помидоры...
- И как?
- Несколько лет не употребляю их, и все прошло, - сказал Переверзев, понимая, что первый секретарь неспроста завел этот разговор было ясно - за этим последует предложение, но куда? Грешным делом подумал: не на Севера ли, если разговор так начался... 
- Вот что, Иван Владимирович, не вздумай отказываться. Причин веских для отказа у тебя нет, да это и не предложение, а поручение. Первым - в Семигорье. Стоит себе городишко на отшибе, с купеческим душком, который до сих пор не выветрился. И надо там навести порядок. Сложный город и сложный район. В общих чертах они тебе знакомы, тем более что там филиал машиностроительного. Предшественника твоего вчера мы исключили из партии, освободили и секретаря горкома по идеологии. Основу для исправления положения в Семигорье обком заложил; будем помогать, поддерживать, но нервы, энергия, здоровье - твои, Иван Владимирович. Опираться надо на честных людей, принципиальных, болеющих за дело - таких в Семигорье неизмеримо больше, чем проходимцев. Что же касается секретаря по идеологии, то как вы  относитесь к Горбуновой Лидии Григорьевне? Она, между прочим, из агрономов, работала в Семигорье. Ты знаешь ее лучше меня  - работали в комсомоле вместе. Предварительный разговор с нею состоялся, она поставила нам вроде условия: если Переверзев поедет, считайте, что я уже в Семигорье. Супруга твоя Евгения Андреевна полчаса назад дала согласие возглавить планово-экономический отдел Семигорьевского филиала машиностроительного... Как видишь, нет никаких оснований для отказа. Остается только пожелать ни пуха ни пера, а тебе - послать первого секретаря обкома к черту, - Большой Федор вдруг улыбнулся широко, подмигнул Переверзеву, ошарашенным таким неожиданным предложением.  Обложили со всех сторон, а? Ничего, н а д о. Поручаем тебе большое, настоящее дело. Трудное, но справишься, а мы уверены, что справишься,- тебе цены не будет. Лет через пять - семь, глядишь, меня, старика, заменишь. Через семь лет тебе будет только пятьдесят, а мне, увы - шестьдесят шесть. Вот так-то... Если нет возражений, жду ровно в двенадцать завтра, поедем тебя и Горбунову избирать на пленуме горкома. По пути и поговорим о деталях...
То, что первый секретарь обкома назвал деталями, и составила главную трудность и заботу для Переверзева в минувшие полтора года. Его предшественник держал тайком в колхозах десятки свиней, сотни уток, еще кое-кто в соответствии с занимаемыми должностями - поменьше. За взятки в городе и районе можно было сделать все.
Семен Семеныч оказался непричастным к этому делу - ему не доверяли или же он действительно не знал, что в Семигорье творится? Месяц спустя после переезда Переверзева сюда, ночью, сгорел универмаг, вскоре его примеру едва не последовал  маслозавод, воспламенившись с конторы. Затем на «жигуленке» спьяну свалился с обрыва в речку директор межрайонной торговой базы, разбился насмерть.
- Знаешь, что о нас говорят? - спросила как-то Лидушка. - Переверзев и Горбунова скоро пол-Семигорья или снимут с работы, или посадят.
- Как это - пол-Семигорья? - возмутился Переверзев. - Полтора десятка паршивцев, хапуг бросили тень на тридцать тысяч человек, на половину города и района? Чушь какая-то, обывательский бред. Может, Лидия Григорьевна, ты жалеешь, что вернулась сюда?
- Нет, Ваня, не жалею. А ты все-таки валун. Я же из-за старой нержавеющей любви приехала тебе помогать, - то ли с обидой, то ли в шутку сказала она, встревожив Переверзева.
После этого разговора он нередко задумывался: а вдруг она сказала всерьез? Бывает же безответная любовь, любит человек, и всё, сам не знает, почему и за что, и мучается. Такие, как она, своему чувству преданы. Только за что же его, черт побери, она могла полюбить? Видимо, это самое обыкновенное женское кокетство. А если нет? Может, и пытались какие-нибудь отчаянные головы в Семигорье завести с нею интрижку, но никаких разговоров на этот счет в городе не было. Если признаться честно, то на самом донышке переверзевской души ютилась тайная симпатия к Лидушке - умнице и красавице. Но он всегда был ровным с  нею, любил ее как товарища, как младшую сестру, не больше. Хотел, было, сдружить жену и ее - не вышло, - Евгения почему-то отнеслась к ней весьма настороженно, может, ревновала, не признаваясь в этом даже себе самой. Не давала Лидушка никаких поводов для разговоров, но Переверзев ждал и надеялся, что, в конце концов, она встретит хорошего человека, выйдет замуж и навсегда разрешит его сомнения. Дождался!..
Слева на пульте зашуршало, замигала лампочка прямого телефона. 
- Слушаю.
- Вернулся? Хотя бы позвонил, - упрекнула жена. - Никогда не позвонишь, если откуда-то приезжаешь.
- Только вошел.
- А-а. Мы с Лидией Григорьевной чаи гоняем, может, присоединишься?
Переверзев услышал обеспокоенный голос Горбуновой:
«Евгения Андреевна!..» - но жена тут же, видимо, закрыла микрофон ладонью.
- Вот чего я хочу сейчас, так это чаю! - сказал Переверзев бодро. - Минут через десять буду.
По-прежнему моросило. На центральной улице, залитой ярким светом неоновых светильников, было тихо и пустынно. Яркие светильники в центре города, говорят, были поставлены по личному указанию предшественника, и, хотя их свет мешал людям, живущим в невзрачных трехэтажках, бил им прямо в окна, никто не возмущался: видимо, потому, что и в центре были горбатые деревянные тротуары. И еще предшественник, чтобы не отставать от больших городов, наставил в Семигорье массу светофоров, даже на тех перекрестках, где за день появлялось два-три десятка машин. Построить новые современные дома на центральной улице, конечно, куда сложнее, нежели повесить две сотни неоновых ламп.
Евгения, пожалуй, звонила не зря. Вот, мол, какие у меня с Лидией Григорьевной прекрасные отношения, как закадычные подруги чаи гоняем. И всё-всё знаем? Выходит, так. Значит, Горбунова, узнав о письме в обком, о слухах в городе, пришла объясниться с женой. Зачем ? Упредить развитие событий на тот случай, если доброжелательницы скажут вдруг жене: «Куда вы, Евгения. Андреевна, смотрите? Ведь, говорят, ваш муж...» М-да... Во-первых, жена не поверит доброжелательницам. «Никак не войду в роль первой дамы Семигорья. Знаете, это жена Переверзева, да-да, того самого. Евгения Андреевна, может, из-под прилавка чего-нибудь желаете? И стараются при всех, на глазах, между прочим, что-нибудь всучить!» - возмущалась она, сожалея о размеренной и не заметной жизни в областном центре. Он ей сказал: «Кстати, ты дала согласие, когда я еще ничего не знал». В ответ хмыкнула: «Многое мое несогласие значило бы? Как бы не так. Партия сказала: надо, комсомол ответил: есть». Она себя в семье комсомолом считает. Дети - пионерия. Не поверила бы она доброжелательницам. А во-вторых, потому что, во-первых, Горбуновой Лидушке не надо было объясняться с женой. Вообще Лидушка в кошмарной ситуации - хуже не придумаешь...
Евгения взяла плащ и шляпу, повесила в прихожей сушить.
- Лидия Григорьевна у нас? - спросил Переверзев, называя Горбунову везде и всюду только по имени и отчеству, и только мысленно, да и то в лучшие минуты - Лидушкой.
- Ушла, - ответила жена, удаляясь на кухню. Евгения, как обычно, спокойная, уравновешенная.
Спросить или не стоит. Лучше все-таки спросить, еще подумает, что они сговорились. И он ее послал с объяснениями?
- Она по делу приходила или как? - задал вопрос Переверзев, появляясь на кухне.
- Да так, бабьи дела... Поболтали, чайку попили...
Уж очень старательно-безразличный тон у Евгении Андреевны, должно быть, объяснились. А Горбунова улизнула, чтобы на глаза не попадаться. Вообще-то он третий день ее не видел, по телефону перезванивались. Она знает, что ему в половине восьмого выезжать в обком, не исключено, придет до отъезда, - как же, самое трудное объяснение, с женой - позади...
- Пионерия спит?
- Спит уже. Разве можно тебя дождаться, - Евгения села напротив, в нужный момент подвигая ему хлеб, нож, вилку.- С картошкой как? .
- Плохо. Грязь по колено.
- Дует от окна, - жена поправила штору, запахнула теплый халат поплотнее, вжала шею в воротник - Переверзев ждал упрека, что он наотрез отказался взять особняк предшественника, а привез семью в двухкомнатную квартиру в трехэтажке послевоенной постройки, временно, разумеется, до сдачи дома номер четырнадцать. Евгения не принадлежала к числу жен, которые изводят мужей попреками за неумение жить, не ставила в пример других, нет, она в целях профилактики напоминала ему о будущей квартире, чтобы он не вздумал по каким-либо соображениям остаться в этой. - На бюро обкома из-за картошки вызывают?
- Да, поддадут мне жару, может, земля от этого подсохнет.
- Поддадут, - согласилась она и вздохнула. - Филиал в этом месяце план по номенклатуре не выполнит, особенно по литью. Если из-за нас план не выполнит все объединение - Большой Федор голову с тебя вообще снимет. Может, пока идут дожди, людей лучше вернуть в цеxa? Зацепа ведь своих людей возвращал….
- С Зацепой случай особый. Я знал, что мне за него достанется, мой каждый шаг на виду, но иначе было нельзя. Картошку надо спасать. Не везти же ее с Кубы, - ответил Переверзев, а сам подумал: что за женщины пошли, ведут на кухне разговоры о планах по номенклатуре изделий, о литье...
- Но ее ведь все равно не убирают.
- Почему не убираю'? Убирают, - сказал Переверзев и попросил налить еще чаю.- Еще как убирают. В субботу и воскресенье все туда поедем. Колхоз «Восход», к примеру, на той неделе еще план выполнил. Между прочим, у меня в «Восходе» забавный случай был. Приехал в колхоз, спрашиваю: где председатель? На картошке, отвечают. «Но вы же всю ее убрали!» - говорю им. «Да нет, не всю», отвечают и смеются. Думаю: неужели Никифор Никитич обманул, липовую сводку дал? Если ему не верить, то кому же тогда верить? Еду, смотрю - председательская машина на обочине, а Никифор Никитич один как перст копает картошку. Подхожу к нему, - спрашиваю: «Как это понимать, Никифор Никитич, картошку по сводке вы на прошлой еще неделе убрали, план выполнили...» Отвечает: «И перевыполнили, сегодня и завтра из личных хозяйств возим». «А это - что?» - спрашиваю и показываю на рядки невыбранной картошки. «И я так сегодня утром у бригадира спросил, только покрепче. Чьи рядки, какой сукин сын не выкопал? А тот и говорит мне: «Это ваша делянка, Никифор Никитич». «Как? Разве моя Арсеньевна не убрала?»  «Она свою норму, отвечает, сделала. А это лично ваша».
Председатель помчался на птицефабрику, там у него колхозная аристократия работает, даже зоотехники с высшим образованием в рядовые птичницы просятся. Отозвал жену в сторонку и давай костерить: такая-сякая, опозорила меня перед всем колхозом, картошку в поле оставила. А благоверная ему говорит: «Это твоя картошка, я свою давно убрала. А ты меня не позорил перед всем колхозом? Привык на собраниях языком болтать и в грудь себя колотить: и, я, мол, сам берусь гектар убрать. Только тот гектар всегда мне приходилось убирать. И свой, и твой. Вот и попробуй хоть раз убрать - и не гектар, а всего полгектара. Я тебя просила не позорить меня, когда ты штрафовал птичниц за яйца? Просила? Послушался? А теперь хоть на коленях меня умоляй, а картошку свою, Никиша, придется самому убирать. Чтоб впредь тебе была наука».
Получилось у них вот что. Никифор Никитич поймал птичниц, когда те несли с птицефабрики яйца. И Арсеньевна несла десяточек в фартуке. «У нас дома куры перестали нестись, а? Я за тридцать лет на пятак колхозного не взял, а ты яйца с фабрики  - таскать?» «Никишенька, родной, пойми ты: девчата берут - и мне надо брать. Не взять никак нельзя. Не взяла бы - подумали, что тебе скажу. А мне с ними работать...» «Ах, так, - разошелся Никифор Никитич, - завтра всех на правлении разбирать будем!» И как ни умоляла Арсеньевна мужа не делать этого, поверить птичницам, которые слово дали больше не поддаваться искушению, Никифор Никитич на правлении всех, в том числе и свою благоверную, оштрафовал по пятьдесят рублей. «Промашка вышла, - сказал мне Никифор Никитич. - Ох, Иван Владимирович, и спина же у меня болит. И как это Арсеньевна по две нормы всегда делала?» - закончил Переверзев и засмеялся.
- Смейся, смейся, висельник, - сказала Евгения, убирая посуду. - Так вас и надо учить, начальников. К завтрашнему дню погладила тебе костюм потемней...
На бюро обкома Переверзеву за неудовлетворительную организацию уборки картофеля и за недостатки в руководстве работой районным агропромышленным объединением объявили выговор. «Ни литья, ни картошки!» - воскликнул Воронов, генеральный директор машиностроительного объединения, и предложил объявить строгий выговор с занесением в учетную карточку. У Переверзева  от обиды поплыли красные круги перед глазами и омертвело все тело, словно его окунули в жидкий азот, перестало существовать пространство и время, исчезли все чувства и ощущения, осталась лишь одна треклятая обида.
Немалых сил стоило Переверзеву взять себя в руки - ведь не один пуд соли с Вороновым вместе съели. Товарищами столько лет числились, а теперь табачок - врозь. Когда Семигорьевский горком, случалось, с областных трибун сдержанно похваливали за укрепление дисциплины и порядка в городе и районе, Воронов, сидя в президиумах, приосанивался, его розовая лысина так и сверкала: знайте наших, у нас все такие. 3а Вороновым всегда водилась одна слабина: в любом упущении, в самом мелком просчете, находить виновного и примерно его наказывать.
Особенно доставалось козлу отпущения, если сам Воронов что-то недоглядел, упустил. И Воронов, когда встал вопрос о переводе Переверзева в Семигорье, не был бы Вороновым, если бы не вымучил из себя согласие, не обставил выдвижение секретаря парткома доброй дюжиной оговорок, сомнений. К примеру, он характеризовал его как очень беспокойного человека, в отрицательном, разумеется, смысле - об этом Переверзеву стало известно уже в Семигорье. Так Воронов оградил себя от возможных неприятностей. Теперь техника его личной безопасности вновь дала о себе знать: отныне Переверзев не наш, машиностроительное объединение за него никакой моральной ответственности не несет. Далеко, на много ходов, вперед смотрел товарищ Воронов! Зацепу он тоже вспомнил - дался же всем этот Зацепа. Насчет литья Воронов явно передернул: на объединении был тридцатисуточный запас. Переверзев позавчера специально интересовался, какой задел у объединения продукции филиала. Он хотел привести цифры, но не стал вступать в спор. Воронов немедленно взовьется, спросит: «Вы хотите, чтобы мы по вашей милости работали с колес?!» Он только достал из папки справку о  наличии задела продукции филиала на всякий случай...
Переверзев ждал еще одного удара. Поглядывая на него, Сафо Сергеевна что-то быстро-быстро рассказывала Воронову, а тот, хмурясь все больше, кивал и кивал. Сафо редактировала областную газету, считала идеологию своей вотчиной, и не было еще ни одного отчета, чтобы она не задала вопроса. Они слишком долго шептались, чтобы она отмолчалась. Воронов уже высказался, когда же Сафо пойдет в атаку? Она долгие годы работала в газете, пережила не одного секретаря обкома по идеологии, и ее все побаивались. Если кто-то по незнанию или невзначай называл ее Софьей Сергеевной, она возмущалась, поджав губы, разъясняла: «Не Софья, а Сафо, в честь древнегреческой поэтессы...» Переверзев ответил на десяток нелегких вопросов членов бюро, а она молчала.
- Есть еще вопросы? - спросил Большой Федор. - Или все ясно?
- Есть, - сказала Сафо и, прищурясь на Переверзева, спросила: - Скажите, а какие успехи у вашего секретаря по пропаганде?
Переверзев понял подоплеку вопроса, председатель партийной комиссии Вехов поднял голову, смотрел на него, как на будущего клиента. И тут неожиданно вопрос отвел Большой Федор:
- Идеология и хозяйственная деятельность, разумеется, взаимообусловлены, но в данном случае, думается, и так все ясно. У нас сегодня напряженная повестка дня, и, если у членов бюро нет возражений, подведем итоги. Что же касается идеологической работы Семигорьевского горкома, то у нас еще представится возможность детально разобраться. Садитесь, товарищ Переверзев...
Сафо после слов первого секретаря даже помолодела, выразительно, со значением во взгляде посмотрела на Воронова: вот, я же вам говорила!
В перерыве Большой Федор подошел к Переверзеву со словами: «Зайдем ко мне, именинник!» - на глазах у всех взял его под руку и повел в свой кабинет. В конце коридора Большой Федор даже положил ему на плечо руку, как бы приобнял, давая всем понять, что Переверзев, как бы там ни было, находится под его крылом. Переверзев краешком глаза видел, как вытянулось и постарело у Сафо лицо.
- Ко всему надо относиться критически, в том числе и к выговорам, - сказал Большой Федор, угощая Переверзева чаем. - Процентов на шестьдесят ты его заслужил. Не строгий, конечно, да еще с занесением! Можно было побороться и не объявлять его. Но выговор даст всем понять в Семигорье, что обком от тебя требует большего. Не столько для наказания, а для стимулирования работы ты его получил. Тебе это понятно, Иван Владимирович, или   обида свет застит?
- Немного есть.
- Знаю, что есть, - постучал Большой Федор указательным пальцем по ребру стола.- Перебори себя. Пока не переборешь - в горком не заявляйся. Дружеский совет.
- Я им воспользуюсь, Федор Иванович.
- На приведение себя в порядок тебе дается три часа, не больше. Перед Семигорьем часок погуляешь под дождем, освежишься. Теперь, Иван Владимирович, почему ты не сообщил нам, что тебя этак с год назад едва не сбила машина? - у Большого Федора была привычка задавать совершенно неожиданные вопросы.
В разговоре с ним невозможно было предугадать, о чем он спросит в следующую минуту. Готовясь к встрече с ним, редко кому удавалось построить беседу хотя бы в общих чертах. Огромная осведомленность и эрудиция, умение сосредоточиться на самом важном, чувствовать логику и «прочитывать» собеседника - еще на машиностроительном снискали Большому Федору славу человека с многоэтажным мышлением. И попасть на тот этаж, на котором находилась его мысль, а она одновременно присутствовала на многих этажах, считалось еще с заводских времен немалой удачей. У многих разговор с Большим Федором не получался, собеседники не всегда чувствовали масштабы его мышления и не участвовали в процессе его интеллектуальной атаки на проблему, являясь к нему со своим готовым мнением, отлитым в неподатливую форму, которую он испытывал на изгиб, сжатие, разрыв, кручение, трение, усталость, оригинальность и оптимальность... Не было у Переверзева раньше таких нелегких разговоров с ним, Большой Федор относился к нему очень хорошо, ему об этом не раз говорили, и к нему он долго присматривался, прежде чем предложить взвалить на свои плечи Семигорье. Неожиданный вопрос встревожил Переверзева, и он подумал, что теперь нелегкий разговор состоится. Вспомнил осенний вечер, уже ночь, когда сзади как-то угрожающе заревела легковая машина и пошла на него, - он почувствовал это инстинктивно, затылком, прыгнул за столб, стоявший между проезжей частью и пешеходной дорожкой, а машина, с погашенными фарами, в нескольких сантиметрах пронеслась у столба и умчалась. «Пьяный!» - подумал Переверзев. Хотя потом вспомнил о погашенных фарах, допуская, что водитель мог быть и не пьяным. Но свои подозрения оставил при себе, даже с женой, боясь ее встревожить, не поделился. Пойдут разговоры, скажут еще: мол, сочиняет, померещилось, преувеличивает, боится - мало ли что можно подумать?
- Не было такого факта? - спросил Большой Федор жестко.
- Кажется, был...
- Был или кажется?
- Был, но я не придал значения.
- Побоялся показаться мнительным, смешным?
- Да, - сказал Переверзев и опустил голову.
- Постеснялся, значит. Застенчивость могла дорого обойтись, радуйся, что мы имеем возможность объявлять тебе взыскания. Из-за скромности следствие задержалось на год -  в соседней республике вытянули ниточку, могли же выйти напрямую. Директор межрайбазы неудачно организовал наезд - и сам оказался на дне реки. Следствие провели поверхностно, недостачи по базе свалили на него. Причем попытка наезда была предпринята, если не ошибаюсь, неделю спустя после снятия начальника милиции. Расчет ясен? И всех остальных запугать. Этого околоточного, извини, на базе держали на кукане, разменивали  его совесть, чувство долга на джинсы, кроссовки, плащи... Под носом у него зарабатывали на спекуляции дефицитом сотни тысяч рублей. Специалисты в этой области уже в Семигорье, извини, пожалуйста, не смог вчера тебя предупредить. Они сами представятся. И прошу, возьми себе за правило: сомневаешься - позвони мне или другим секретарям, будем сомневаться вместе и вместе думать. Не стесняйся обращаться с вопросами, на которые у тебя нет ответа. Вообще неизвестно, чем все это закончится, - задумчиво произнес загадочную фразу секретарь обкома. -  Если же у нас есть готовые ответы на все вопросы, то кому мы тогда нужны? Как насчет выговора, пришел в себя или нет? - улыбнулся Большой Федор, допил чай.  
- Да уж вы, Федор Иванович, привели меня в чувство, - ответил Переверзев и тяжко покачал головой.
- Не радуйся - дальше хуже будет.-  И опять загадочная фраза.-  У тебя вопросы ко мне есть?
Переверзев не был готов к такому неожиданному разговору, а  Большой Федор явно ждал от него вопроса о Горбуновой. Не без умысла задал задачу после выговора, после рассказа о межрайбазе - скорость реакции и мышления у Переверзева была совсем никудышной. А первому секретарю именно это и надо было - получить ответ без подготовки, своего рода непосредственный срез его отношения к анонимке. И промолчать нельзя - может подумать, что от него что-то скрывает, и говорить рано, он не знает содержания анонимки, с Горбуновой не успел даже поговорить.
- Я не готов сейчас к разговору.
- Что честно - похвально, что не готов - очень плохо. Есть у нас один секретарь райкома, который однажды прислал мне за один день восемь писем. А ты стесняешься меня беспокоить - одно-два постановочных письма в месяц. И никаких победных реляций. Немного в отрыве работаешь. По анонимкам только и судим о твоей деятельности. Опять же диалектически, помня, что на того, кто не работает и успокоился, не пишут. Природа, как видишь, не терпит пустоты. Она заполняется, но содержанием совсем иного. качества. Однако вам с Григорьевной, думается, на сей раз достанется крепко.. Я попросил Вехова лично разобраться. Он готов выехать сегодня же.
- Если можно, сегодня - не надо. Хотя бы завтра. Сегодня и так много: выговор, следствие, для полного счастья не хватает председателя партийной комиссии. Я не говорил еще с Лидией Григорьевной, только вчера узнал о том, что в обкоме есть очередная анонимка, - взмолился Переверзев, думая: почему же первый назвал Горбунову только по отчеству, по-домашнему, как соседку по сельской улице? И еще так зовут жен старинных приятелей, - или он хотел подчеркнуть то, что Горбунова его верная соратница? Задача!
- Только вчера узнал? - удивился искренне Большой Федор. - Какие же вы, в сущности, еще ребята. Хоть смейся вместе с вами, хоть плачь. Все, Переверзев, поезжай к себе, - он встал, пожал ему руку и пошел к выходу, - побеседуй по душам, только по душам, слышишь? - с Горбуновой и звони мне сюда или домой. Перерыв, извини, у меня закончился.
По дороге домой Переверзев в памяти прокручивал свой разговор с первым секретарем обкома и все больше находил оснований быть недовольным самим собой. За каких-нибудь восемнадцать часов на него свалилось столько всего, но это не давало ему право предстать перед таким человеком рефлектирующим, незрелым, неосведомленным работником. И он в который раз задал себе вопрос, ответить на который было трудно однозначно, если быть честным перед самим собой и людьми. «Переверзев, а за свое ты дело взялся? Тот ли ты человек - по своим деловым, личными партийным качествам, - что способен вынести на своих плечах груз сегодняшних проблем города и района?» - таким был этот вопрос.
Однажды он поделился своими сомнениями с Горбуновой, она рассудила так: «Иван Владимирович, сомнения такого рода человека безусловно украшают. Но ты не женщина, тебе украшения ни к чему. Будь на твоем месте другой, скажем, на одну треть по твоим качествам, он вряд ли сомневался бы. Не рефлектируй, иначе внутренняя скованность будет мешать делу. Но и не при, как танк...» Интересно, как бы ответил на его сомнения  Большой Федор?..
- Иван Владимирович, а у нас солнце! - услышал он неожиданный возглас водителя.- Может, распогодится, с картошкой выкрутимся?
Переверзев посмотрел вперед: вдали, над желто-осенними холмами Семигорья, небо было в разрывах между тучами. Солнце щемяще-робко поблескивало на мокрых крышах, на золотых маковках старинного собора.
- Тьфу-тьфу, только бы не сглазить, - балаболил водитель, чувствуя настроение пассажира. - Не поставить ли мне тайком в церкви от всего горкома свечку, а, Иван Владимирович? Две недели жены дома нет.
- В каком смысле: тайком от горкома или свечку от горкома?
- Могу и так и эдак. Хоть от каждого члена бюро, только бы Зинка побыстрей с картошки дембель получила.
Водитель Паша возил и предшественника, поэтому вначале Переверзев, чего греха таить, подумывал о его замене, но Максим Петрович Сухотин как бы невзначай сказал о нем раз доброе слово, затем еще раз. Сухотин не одобрял деятельность бывшего секретаря, тот пытался его однажды вытурить из горкома, но не решился, побоявшись какого-то очень влиятельного сухотинского родственника в Москве, реального или кем-то выдуманного - Переверзев до сих пор не знал. Именно Сухотин, поговаривали, сыграл не последнюю роль в исключении предшественника из партии. Для Переверзева Сухотин как человек был не из тех, к кому можно было относиться с симпатией, но по деловым качествам помощник был незаменимым, и к его мнению он прислушивался - Переверзев не помнил случая, чтобы он его подвел. И Паша, чувствовалось, приглядывался к Переверзеву, несколько месяцев молчал за рулем, а потом понемногу разговорился, рассказал о жене Зине с филиала машиностроительного, о Димке, ходившем в старшую группу детского сада, а уж от них перешел к семигорьевцам, их нравам и обычаям. Паша оказался добрым малым, не без юмора, и между ними сложились доверительные отношения. Поэтому Переверзев ему сказал:
- Мне уже поставили свечку с хорошим фитилем. Так что, Паша, моей свечки Бог испугается.
- Только за что, - мрачно произнес Паша, - не вы же погодой командуете?

- За дело, Паша.
- Вам, конечно, виднее. Только вас, Иван Владимирович, народ уважает. Он все видит и все понимает. Вот пример. Ремонтируют нашу «волжанку» в автокомбинате. Раньше как было?  Звонит хозяин директору автокомбината, договаривается, а я-то имею дело с дядей Костей. Усищи у этого дяди Кости по полметра, злой как черт. Я к нему, а он: не к спеху, парень, твоя «лакейка» обождет. Отмахивается, как от мухи. Изведет, бывало, до предела, хоть с кулаками на него кидайся, а сделает всего ничего, но червонец-другой с меня слупит. Мол, твой хозяин знает, где взять. Вот ведь гад какой, думаю, не знает, что я из своей зарплаты червонцы эти  ему отстегиваю... Помните, на прошлой неделе я ездил ремонтироваться? Так вот, подъезжаю к боксу, дядя Костя-таракан подходит сам, неслыханное дело, строго спрашивает: «Переверзева катаешь?» Отвечаю: его. «Заезжай!» Просил развал и схождение колес отрегулировать, а он заменил все тяги и наконечники, тормозные колодки и цилиндры в сборе. Ну, думаю, сейчас он с меня слупит - Зинка из дому попрет.
А дядя Костя новый комплект проводов высокого напряжения из загашника достает. «Сколько же ты за все это с меня возьмешь?» - спрашиваю. «С тебя - ноль целых и ноль десятых, по счету, как положено, по госцене горком заплатит, отвечает. Я паря, твою тачку знаю, как свои пять пальцев. Помню, что делал, а что нет. Ты-то знаешь, кого возишь?» Говорю: ты уже спрашивал. «Ни хрена ты не знаешь, - говорит дядя Костя-таракан. - Ты возишь самого Переверзева -  того, который в полном объеме нашу власть в Семигорье пытается вернуть. Она и раньше была как бы наша, но как Маша, которая хороша. Твой бывший хозяин для себя и для своих некоторых удобства устраивал, но Переверзев не такой, не для себя живет. Он на нас вкалывает, и жизнь становится куда чище. Ты думал, что дядя Костя - так себе, таракан, шаромыга, ни хрена не понимает?  А у меня десятка в прикупе по статье 58 дробь один. Передай ему при случае: у дяди Кости для его машины все найдется, пусть он ездит и везде поспевает. Так ему и передай.  А тебя, паря, давно я поджидал, весь припас сделал. Хотел уж искать, халтуру-то свою помню, а  ты сам приехал». Так-то вот, Иван Владимирович. На шелупонь всякую и внимания не тратьте. Пускай брешут.
- Спасибо, Паша, - сказал Переверзев и подумал: не для утешения ли водитель историю с дядей Костей рассказал? Паша - выдумщик, по любому поводу десяток историй расскажет, но очень уж жизненно он своего дядю Костю преподнес.
- На здоровье, Иван Владимирович! .
И Переверзев, у которого после рассказа Паши правым веком все-таки завладел нервный тик, с огромным облегчением вместе с водителем рассмеялся. 
Клава-секретарша, увидев Переверзева без признаков дурного настроения, встала в растерянности, а солнце, солнце, хоть и косое, осеннее, робкое, так и заливало светом приемную.
- Вы хорошую погоду привезли, Иван Владимирович, - улыбнулась Клава, все больше убеждаясь, что с Переверзевым на бюро обкома ничего особенного не случилось.
- Паша немного где-то раздобыл, - сказал Переверзев, проходя в кабинет. - Иван Владимирович, вас Лидия Григорьевна ждет не дождется, - Клава спешила из женской солидарности использовать благоприятный момент. - Минут через пять, - задержался Переверзев в двери, подумав, что за это время, пожалуй, никто не успеет вернуть его к тому настроению, с которым он уезжал из обкома.
В кабинете он подошел к окну, посмотрел на небо. По нему торопливо бежали не такие уж и тяжелые облака, между ними увеличивались разрывы - ветер с юго-востока, неужели и  оттуда натянет дождь? Нажав кнопку селектора, попросил Клаву соединить с метеостанцией. Прогноз погоды, отпечатанный на странице и завизированный Сухотиным, лежал посреди стола, но с утра погода явно изменилась.
Замигал глазок прямого телефона.
- Как съездил? - спросила обеспокоено жена.
- С пользой для себя, - ответил бодро Переверзев, удивился: «Ну и оперативность у Клавы!»
- Ты обедал? - жену не устраивал общий, обтекаемый ответ, и она решила пойти самым древним, испытанным путем к сердцу и душе мужа. 
- Я перекусил там... - неуверенно ответил он, вспоминая, был ли нынче в обкомовском буфете или нет. Был: два двойных кофе перед отчетом.
- Через полчаса заскочу домой, приготовить чего-нибудь? Придешь?
- Женя, у меня, наверно, не получится, - отказался Переверзев, прикидывая, что полчаса для разговора с Горбуновой маловато.
- Не забывай, Ваня, о своем гастрите. Осень, обострение получишь, а тут еще эти выговоры…
- Женя, извини, поговорим дома, - и отключил прямой телефон.
У начальницы метеостанции был приятный молодой голос -  Переверзев не успел познакомиться с нею, не знал даже, где находится ее хозяйство. .
- Как вам удалось для Семигорья достать немного хорошей погоды? - Переверзев одновременно льстил начальнице и намекал на утренний прогноз, не предвещающий ничего хорошего.
- Стараемся, Иван Владимирович,- ответила начальница и стала распространяться о циклонах и антициклонах, о сложных атмосферных процессах на их границе.
- Вы меня простите, Аэлита Анатольевна, - мягко прервал Переверзев лекцию по основам метеорологии, которую вознамерилась прочесть ему начальница со столь красивым, небесно-космическим именем. - Меня как человека практического не интересуют процессы, какими бы захватывающе интересными они ни были, а результат. Мы намерены в субботу и воскресенье организовать массовый выезд горожан на картошку. Когда вы можете дать точный прогноз на выходные?
- Точный - только в понедельник, приблизительный - в пятницу утром.
- Я ценю ваш юмор, Аэлита Анатольевна, но хотелось бы знать ваш приблизительный послезавтра, в четверг утром. Договорились?
- Если начальство требует, постараемся.
- Не начальство, а картошка. Вы в магазине ее покупаете?
- Зачем? У нас возле метеостанции свои огороды.
- Богато живете. Если только в выходные дни будет плохая погода, то мне придется, когда жена пошлет за картошкой, покупать у вас. Вы ее, кстати, выкопали?
- Конечно. Можете хоть сегодня приезжать, берите хоть машину.
- Буду иметь в виду. До четверга. Всего доброго и главное - хорошей нам погоды!
В кабинете появилась Клава, держала в руках поднос с одиноким стаканом. Какого дьявола я здесь сижу, возмутился Переверзев, если разговор по душам? Не на ковер же я ее вызываю, надо идти к ней...
- В таком случае и второй стакан надо. Туда...
- Поняла.
Горбунова стояла лицом к окну, держала в левой руке пудреницу, а в правой губную помаду.
- К тебе можно, Лидия Григорьевна?
- Ой! - вскрикнула она, от неожиданности захлопнула пудреницу, прикрыла ладонью губы. - Напугал. Конечно, можно, Иван Владимирович, надо даже, дай только красоту навести.
- Наводи, я подглядывать не буду, - пообещал Переверзев, садясь в кресло возле журнального столика, стал рассматривать кабинет.
Портрет Ленина, стол, настольная лампа с абажуром в синеньких цветочках, под ситчик, книжный шкаф на всю небольшую ширину торцевой стены, одно окно с цветущим ванькой-мокрым, журнальный столик с двумя креслами, три стула у стены. Не густо, у него один стол для заседаний больше по площади кабинета Горбуновой. Ему не хотелось думать о предстоящем разговоре, и он подумал о том, что до Семигорья не умел по-хозяйски смотреть на все вокруг себя, смотрел, но всего не видел так, как сейчас, и сколько же до сих пор остается не увиденным, когда же научится все-все видеть и понимать? Никогда, но к этому стремиться надо, иначе ближайшие твои друзья из-за шор будут всегда попадать в нелегкие ситуации, в какой оказалась она.
- С красотой все в порядке, извини, Иван Владимирович, - сказала Горбунова не без внутреннего напряжения, села в кресло напротив.
- Женщина всегда должна оставаться женщиной, - и откуда только взялась эта расхожая мысль, но именно она была необходима для начала, служила ключом к разговору, определяла позицию Переверзева и облегчала задачу Горбуновой.
- Вот именно! - подхватила она напористо и мягким движением руки убрала прядь волос со щеки.
«Она ничуть не изменилась, - отметил Переверзев, вспоминая, какие внешние признаки свидетельствуют о беременности. - Только глаза другие». Они остались такими же синющими, но если раньше сияли для всех, то теперь их свет был как бы обращен внутрь, в себя - Переверзев давно заметил эту особенность у женщин, готовящихся стать матерями. Сосредоточенность на рождающейся жизни...
Он подался вперед, положил ладони на столик, спросил:
- Поговорим, Лидушка, а?
Он впервые назвал ее Лидушкой - никогда, даже в комсомоле не называл так, в ее глазах мелькнуло изумление, на секунду, на миг, но оно было, хотя и угасло. Горбунова ни в чем не отставала от мужчин, не уступала им, и поэтому тоже подалась вперед, шлепнула ладонями по столу и сказала:
- Поговорим, Ваня.
Нарочитая напористость, стремление держаться на равных это, как говорится, на здоровье, прибавляло ей всегда, между прочим, обаяния, потому что получалось очень уж по-девчоночьи, не говоря уже о полном отсутствии солидности, положенной вроде бы ей хоть немного по занимаемой должности. И в тоже время он уловил настороженность, даже какое-то недоверие с ее стороны. К разговору готовилась не день и не два - и неужели пришла к убеждению, что он не способен ее понять?
- Что будем делать, Лидушка?
- Не называй меня больше так, - прикусила губу Горбунова, -  иначе разревусь. И не поговорим, - она улыбнулась, а глаза влажно сверкнули - опять, как тогда, улыбка и слезы.
- Извини, больше не буду.
- Что будем делать, - произнесла она врастяжку. -  Прощаться будем, Иван Владимирович. Как в «Прощании славянки», помнишь: прости и прощай?.. Подвела я тебя, ой, как подвела... Об одном прошу: не считай меня предательницей, так получилось. В прошлом году ты как-то спросил: «Зачем наша работа? В чем ее суть? - И сам ответил: - Чтобы людям было лучше сегодня, чем вчера, завтра лучше, чем сегодня, чтобы было хорошо и по справедливости». Общие слова, подумала. Потом, поразмыслив, поняла о какой справедливости говорил, о социальной, а это категория сложная. Она же касается и меня! Почему? Мне тридцать пять, я пустоцвет. Справедливо? Разве я не имею права на материнское счастье? Пойми, Ваня, много лет я не могу видеть маленьких детей. Так и хочется прижать к себе малыша, столько к нему накопилось нежности, ласки, любви! Ведь этот малыш или эта малышка могли быть моими,  м о и м и, но где же они? С ума сойти... Стала сниться, извини, моя Светочка, хорошенькая такая, с косичками, бантиками... Отдаю себе  отчет, что секретарем горкома мне не работать. Нормальная женщина, обыкновенная, если рожает без мужа, а сколько их сейчас, матерей-одиночек! - она не компрометирует себя. Достается ей, бедняжке, но что ей делать, если мужиков не хватает?
Таким же, как я, которые на виду, нам - нельзя. И они не такая уж большая редкость - умницы, работницы и красавицы, а что у них, одиноких, разнесчастных баб, кроме должностей? Работа, работа, работа - с утра до ночи... В двадцать два мои подружки влюблялись и замуж выходили, я стала здесь секретарем горкома комсомола. В двадцать пять - первым секретарем, впрочем, анкету ты мою знаешь. Скажи  на милость: нормальный парень мог жениться на такой высокой начальнице? Да они боялись ко мне подходить: чего доброго, за руку ее возьмешь, а она на бюро вызовет по поводу аморального поведения. Да и что за жена могла из меня выйти, начальница она и есть начальница. Какой из нее дома прок… Потом появился второй секретарь обкома комсомола, Переверзев, помнишь такого? Влюбилась в него, дурища, безответно, да так, чтобы и он не знал.  Из-за него перешла в обком работать, не надеясь ни на что, лишь бы быть с ним рядом…
- Извините, Лидия Григорьевна, - вошла Клава с подносом. - Иван Владимирович просил.
- Спасибо, Клавочка.- Горбунова помогла поставить стаканы, подошла к шкафу и, когда вновь остались вдвоем, сказала: - Где-то была коробка любимых конфет. Вот они - «Птичье молоко».
- Они шоколадные…
- Думаешь, нельзя? Можно. Когда еще так придется. Наверно, никогда.
- Почему такой скепсис? 
- Накануне приезда Вехова я должна оставаться оптимисткой? Председатель областной парткомиссии - серьезный дядя, мне еще предстоит убедить его в том, что Переверзев - не растленный тип. Мне, глубоко аморальной особе…
- Стоит ли так преувеличивать? Вехов - принципиальный, требовательный, как ему и положено, в то же время он объективный, умный и чуткий человек. Он во всем разберется.
- Я не преувеличиваю. За что тебе выговор дали: за то, что ни днем ни ночью не знаешь покоя? Разобрались? И на всякий случай: вдруг Переверзев не такой, каким его знаем? Тут-то выговор будет кстати...
- Выговор, Лида, дали за дело, вернее, за плохо поставленное дело. - Переверзев хотел сказать: мол, Лидушка, зачем же ты так не по-товарищески меня заводишь, сыплешь соль на свежую рану, но раздумал - не время, не место, добавил лишь, что в ней говорит какая-то обида, а между тем он говорил с Большим Федором, который к ней по-прежнему хорошо относится. 
- А Вехов зачем едет? - упрямо спрашивала она.
- Надо же разобраться во всем. Нам с тобой предъявлены серьезные обвинения.
- Эх, Ваня, не надо было меня отпускать в Форос. Не отпустил бы, все шло бы нормально. Впрочем, нормально ли? Бери, пожалуйста, конфеты, - она придвинула к нему коробку. - Как я смогу доказать Вехову, что ты... извини! Это мое личное дело, личное! Я не могу назвать Вехову имя человека, отца будущего ребенка. Он женат, у него двое детей... Крым, море, прекрасный парк, мы потянулись друг к другу, я впервые влюбилась по-настоящему, не платонически. Семнадцать дней настоящего, безоглядного, огромного счастья... Он прекрасный человек, но я под пытками даже не назову его и ему не сообщу, что у меня будет ребенок. Воспитаю сама; зачем же платить за любовь, за счастье, пусть и коротенькое, черной неблагодарностью?
- Есть такая вещь - доверие. Нам пока доверяют.
- Кто доверяет? Партийные чиновники? Тебе - возможно, а я из доверия вышла. Не оправдала моя природа этого доверия. Или ты полагаешь, что мать-одиночка, никогда не бывшая замужем, может оставаться секретарем горкома партии?
Переверзев отставил стакан, наклонил голову, стараясь не глядеть на Горбунову - неловко ему стало, могла бы задать вопрос попроще. В самом деле, справедливо ли будет, если ей придется уйти? А уйти придется, она сама это прекрасно понимает. Но как ей сказать об этом?!
- То-то же, - сказала Лида с той же обидой. - О чем раньше думала? Извини, у меня могла прерваться беременность, все-таки уже возраст, я делала все, чтобы сохранить ребенка. Можно было найти какого-нибудь завалящего женишка для фиктивного брака, но это не мой стиль, ты же знаешь... Меня, мучили угрызения совести, я понимала, что виновата перед тобой, но я считала сугубо своим личным делом, своим правом, и никогда не предполагала, что тебе придется оправдываться за все это! Нет пределов подлости... И подлость процветает, потому что бесчеловечная наша партийная машина пользуется ее услугами…
- Лида, ты слишком много нервничаешь и преувеличиваешь. Прошу: возьми себя в руки, ты же сильная, и успокойся. Все образуется, вот увидишь, - сказал Переверзев и почувствовал, что говорит неправду: как оно образуется, еще никому не известно.
- Ничего так дешево нам не обходится, как добрые советы. Извини за иронию, Иван Владимирович. - Она помолчала, а затем спросила: - Горком доверит библиотеку в моем родном Залесье? Доверит горком?
В Залесье у нее жила мать - ветхая старушка, которая никак не соглашалась переехать к дочери, покинуть свою избу, где она с фотокарточками четырех братьев, погибших на войне, мужа-инвалида, умершего, когда Лиде было два года, доживала свой век. Переверзев представил Залесье, приютившееся в самом углу района, Лиду в старой, покосившейся библиотеке, с ребенком, старух, осуждающие их взгляды и шепотки вслед: высоко летала, да низко села... Девчонку или мальчишку-безотцовщину, к которому далеко не на равных относятся сверстники. Она готова пойти на всё.
- Ты хорошо все обдумала?
- Не знаю. Может, мне уехать куда-нибудь? Попрошу девчонок в загсе поставить в паспорте штамп о разводе - они же мне в этом не откажут? В стране, как известно, гораздо больше замужних женщин, чем женатых мужчин. Можно подумать, что у нас по этой причине вовсю процветает многоженство. А тут штамп разнесчастный какой-то, фикция. Не у первого секретаря горкома испрашиваю разрешение, советуюсь со старым своим товарищем и другом! А уж там где-то, на основании штампа о разводе, у ребеночка будет и отчество. Вроде бы как в законном браке состояла. Но если  уеду, все подумают, что не зря говорили о Переверзеве, не зря... Как же быть, Иван Владимирович?
- Обо мне не беспокойся. Поговорят - и успокоятся. О тебе надо думать. Только без глупостей, - он хотел сказать, что после разговора с нею будет звонить Большому Федору, что тот попросил его поговорить с нею по душам, но Лида могла резонно спросить: а ты без поручения обкома сам не догадался бы? - Иди, Лида, домой и успокойся.
- Спасибо, Ваня, - в голосе была все та же обида. - Может, мне сразу к матери поехать?
Это был уже вызов, но Переверзев сделал вид, что не заметил его, спросил спокойно:
- Она еще ничего не знает?
- Конечно, - ответила она без былого напора, и Переверзев почувствовал, что именно в этот миг в ее душе произошло нечто важное, пересилившее необъяснимую обиду на него. - Дай мне отгул на завтра, Иван Владимирович. У нас отгулы не приняты, но все-таки.
- Завтра в четыре бюро, - напомнил Переверзев, теряясь в догадках, зачем он ей понадобился, но и не отказывая.
- До четырех можно?
- Хорошо, - согласился Переверзев с нелегкой душой.
- Спасибо.
Разговор был исчерпан, Горбунова замолчала. Переверзев поднялся, еще раз попросил не  делать никаких глупостей и идти домой. Впрочем, последнее излишним - не дома же отсиживаться отпрашивалась. Она молча в знак согласия закрыла веки и, он, выходя из кабинета, увидел на ее губах улыбку, которая показалась ему  очень загадочной.
До Большого Федора он дозвонился лишь поздно вечером. Первый секретарь обкома слушал его молча, Переверзеву было еще труднее говорить с ним, чем в кабинете - там, во всяком случае, видишь, когда говоришь не то. Переверзеву хотелось сказать то, что  начальнику могло понравиться, а не  то, что сам думал, и пагубности, страшной опасности этой угодливости он не понимал.

Большой Федор только молчал.
- Вы слышите меня, Федор Иванович? - спросил, на всякий случай, Переверзев.
- Слышу, - ответил Большой Федор так громко, будто находился рядом. - Залесье - не вариант. Она опытный работник, разбрасываться людьми нельзя, пробросаемся... Горбунова по-своему очень права - закон природы; я ее ни в чем не обвиняю. Но есть традиции, есть мораль, есть моральное право занимать определенное положение. И, если бы только от меня зависело, я бы вопрос о ее работе не ставил. Оставить ее - значит бросить вызов, моральный вызов. Всему городу, - почему-то уточнил он. - Ни я, ни ты к этому не готовы. Разумный консерватизм в области морали куда предпочтительнее авангардизма. Особенно для нас, кто в ответе за мораль. И освободить Горбунову, в сущности, ни за что, значит, обидеть хорошего товарища и человека. Но она знала, на что идет. Она выразила протест, как валаамова ослица, поставив нас в положение буриданова осла. Тот умер с голоду, так и не решив, с какой охапки сена ему начинать. Мы должны решать, иначе горком окажется отброшенным назад. Вам попросту некогда будет заниматься делом. И как это ни прискорбно, с Григорьевной придется расставаться. Но как - вот вопрос. По-хорошему, по-дружески, по-человечески, иначе нельзя. Ей лучше всего уехать из области, и это надо понять правильно. У меня  есть товарищ,  который пойдет, думаю, нам навстречу, - он назвал фамилию секретаря обкома одной из областей Сибири.- Я его однажды выручил, надеюсь, он нас поймет. Жаль, у него три часа ночи, позвоню ему завтра. Попрошу взять хотя бы для начала в какой-нибудь парткабинет, а потом наша Григорьевна станет еще секретарем райкома и горкома, даже обкома, она же прекрасный работник, к тому же у этого товарища люди быстро растут. Поговори аккуратно с Григорьевной, как она к этому варианту отнесется. Утро вечера мудренее? Тогда спокойной ночи.
Переверзев звонил Горбуновой перед этим - ее телефон не отвечал. Она куда-то уехала… Опустил трубку, подошел к книжному шкафу, нашел фразеологический словарь, прочел: «Буриданов осел. Книжн. Крайне нерешительный человек, колеблющийся в выборе между двумя равносильными желаниями, двумя равноценными решениями... Выражение приписывается французскому философу-схоласту 14 в. Жану Буридану, который, якобы, в доказательство отсутствия свободы воли, привел в пример осла, который, находясь на одинаковом расстоянии от двух охапок сена, должен был умереть с голоду, так как при абсолютной свободе воли он не смог бы решиться предпочесть одну охапку сена другой». «Который, якобы…» - поморщился Переверзев. «Валаамова ослица. 1. Покорный, молчаливый человек, который неожиданно для окружающих выразил свое мнение или протест. 2. Бран. Глупая, упрямая женщина. Из библейской легенды об ослице волхва Валаама, неожиданно запротестовавшей человеческим языком против побоев».
- Ваня, ты будешь сегодня ложиться спать? -  недовольно проворчала жена. -  Ложись или иди читать на кухню.
- Ложусь,- ответил Переверзев, раздумывая о том, в каком смысле Большой Федор назвал Горбунову валаамовой ослицей, а себя и его, Переверзева, - буридановыми ослами. Абсолютная свобода воли оказывается пагубной и опасной? Нет,  тут концы с концами не сходились…
Степан Николаевич Вехов, сухощавый, с колючими, жесткими бровями, вошел к Переверзеву в тот момент, когда он заканчивал беседу с прокурором, начальником милиции и следователем из столицы. Следователь скупо рассказал о результатах предварительного расследования, попросил дать согласие на  арест заместителя директора базы и начальника торгового отдела. Вина их очевидна, ее сможет, разумеется, установить лишь суд, но интересы следствия требуют немедленных мер пресечения. Переверзев слушал бесстрастную, бесцветную речь следователя, молодого еще человека лет тридцати, не старше, и удивлялся обыденности его тона. Начальник горотдела милиции хмурился, прокурор, сжав тубы в тоненькую ниточку, поглаживал папку под крокодиловую кожу холеной рукой с розовыми ногтями. Вехов поднял от удивления брови, которые стали у него торчком, обменялся взглядом с Переверзевым и покачал головой, мол, ну и ну...
- Как считает прокурор? - спросил Переверзев.
- Я ознакомился с материалами и подготовил ордера, - прокурор ловко распахнул папку и вытащил оттуда несколько листков. - Да, дело слишком очевидное, к сожалению. Если вы не возражаете, Иван Владимирович, я их передам товарищам...
- Почему я должен возражать, - пробормотал Переверзев. -  У нас через двадцать минут начинается заседание бюро горкома. Час или два от силы это дело терпит? Надо бы на закрытой части проинформировать членов бюро…
- Терпит, - как бы между прочим сказал следователь. - Никуда они не денутся.
- В таком случае первым вопросом на бюро пойдет ваше сообщение, - сказал Переверзев прокурору , и тот, а за ним следователь и начальник милиции встали. - Желаю успеха, - сказал он им и, пожимая руки, добавил для следователя: - Спасибо.
- Не за что, - ответил бесстрастно  и независимо следователь.
«Дуется на меня столичный Шерлок Холмс, работы, видимо, я им все-таки добавил», - подумал Переверзев.
- Вижу, тебе не приходится здесь скучать, - сказал Вехов, подсаживаясь ближе .- Федор Иванович попросил меня самому разобраться с анонимкой на тебя и Горбунову. Но у вас сейчас бюро...
- Степан Николаевич, вы верите мне, что с Горбуновой у меня ничего такого не было и быть не могло?
- А почему ты так ершишься? - Вехов снова поставил брови торчком. - Конечно, верю. Но мне надо этот вопрос закрыть, чтобы он не возникал больше. В твоих же интересах.
- Я час назад говорил с Федором Ивановичем. Он попросил, - Переверзев назвал фамилию первого секретаря одного из обкомов партии, - помочь Горбуновой с работой. Тот согласился. «Это, к сожалению, все, чем я могу помочь Горбуновой», - сказал Федор Иванович. Если она согласится, а ей деваться некуда, отъезд, уход с работы, станет как бы косвенным подтверждением того, что, мол, что-то тут нечисто. Скажут: было, значит.
- Тут тебе не позавидуешь, - сказал Вехов. - Встретимся после бюро?
Переверзев не успел ответить, не успел пригласить Вехова на бюро, как дверь распахнулась, и вошла Горбунова, в темно-зеленом плаще, на котором поблескивали капли дождя. Горбунова улыбалась, даже сияла. Ее настроение было таким неожиданным, что Переверзев спросил изумленно:
- Опять дождь?
- Мелкий, грибной, - махнула рукой беззаботно Горбунова. - Надеюсь, я вам не помешала?
- Дамы никогда не мешают, - галантно встал Вехов.
- Степан Николаевич, извините меня, я минут на десять  опоздала, не застала вас в обкоме, вам бы не пришлось ехать сюда, - заявила Горбунова, и улыбаясь, и вызывающе поглядывая на Вехова.
- То есть? - спросил Вехов.
- А я сегодня вышла замуж. Вот, - она раскрыла сумочку, показала новенькое свидетельство о браке и протянула его Вехову.
- Поздравляю, Лидия Григорьевна, - смутился Вехов,- но, как вы сами догадываетесь, я ехал сюда без подарка...
- Не скромничайте, Степан Николаевич, - овладела положением Горбунова,- вы ехали с подарком, да еще с каким!
- Я немедленно искуплю свою вину - сейчас же иду за подарком и цветами. Такой случай! - воскликнул Вехов и развел руками.
- Поздравляю, Лидия Григорьевна, от всей души, - подошел к ней Переверзев, - и разреши единственный в жизни раз поцеловать тебя в щечку, да и то в присутствии председателя  областной  парткомиссии. Будь счастлива, Лида.
Горбунова, когда Переверзев чмокнул ее в щеку, подмигнула, дескать, знай наших, все нормально, и пригласила его и Вехова на торжественный ужин по случаю бракосочетания.
- Начало в двадцать ноль-ноль, прошу без опозданий, - она победно-беззаботно помахала рукой Вехову и вышла.
Председатель парткомиссии достал платок, приложил его но лбу, рассмеялся: 
- Завидую тебе, Переверзев. Интересно, черт возьми, живешь! А какие кадры у тебя: не успели чернила высохнуть на анонимке, а Горбунова уже замужем. Организатор какой она, а?! Кого же она так молниеносно окрутила?
- Не имею представления, - ответил Переверзев, не зная, то ли ему радоваться, что так обошлось, то ли сочувствовать Лидушке - неужели она решилась на фиктивный брак не только ради себя, но в какой-то степени и ради него?
- Ну и ну, - не мог успокоиться Вехов.
- Вы на бюро к нам пойдете?
- Может, ты на самом деле предложишь мне на свадьбу сходить? - спросил Вехов. - Чтоб меня там молодой попросил выйти на пару слов и задал вопрос: «Ты что к моей жене имеешь, старый параграф, ну?» Уволь, Иван Владимирович. Подарком и цветами я как-то откуплюсь, но ведь она меня на всю область посмешищем сделала: поехал Вехов персональное дело заводить, а попал шафером на свадьбу? Не анекдот?! Ну и Горбунова, таких чудес еще не было в моем решете! Уволь, Иван Владимирович. Разбирайтесь здесь сами…
На бюро Горбунова, продолжала сиять, загадочно улыбаясь. Заседание после сообщения прокурора шло нервно. Когда перешли к вопросу об уборке, Переверзев рассказал о решении бюро обкома, о своем выговоре – семигорьевская Джоконда по-прежнему улыбалась одними уголками губ. Второй секретарь неприязненно посматривал на нее, он знал, что Вехов в Семигорье. И, когда Переверзев завел разговор о соревнованиях штангистов, Семен  Семеныч возмущенно спросил:
- Куда, простите, Лидия Григорьевна смотрит, ведь она курирует у нас эти вопросы? 
- В корень! - резко сказала Горбунова.
- Извините, как вас понимать?- спросил Семен Семенович.
- Я не буду объяснять вам, вы все знаете. Для членов бюро скажу: не со мной согласовывался вопрос о конкретной дате, а с вами, Семен Семенович, - и  подарила обворожительную улыбку второму секретарю.
- Но ведь соревнования включены в квартальный план мероприятий. Этот-то план, полагаю, вам знаком?
- Безусловно. Только соревнования стоят в текущем плане, Семен Семенович. Запланированы две недели назад, на самое напряженное время уборки картошки.
- Что вы этим хотите сказать, Лидия Григорьевна? - побледнел Семен Семенович. - По-вашему выходит, я с умыслом санкционировал их?
- Я так не утверждаю, просто констатирую факт.
- Товарищи, я считаю, что подобный тон, как со стороны Семена Семеновича, так и со стороны Лидии Григорьевны, совершенно недопустим на бюро, - Переверзев  вынужден был подняться и тут же наткнулся на вызывающую улыбку Горбуновой, отвел от нее глаза. - Совершенно ясно, что проводить эти соревнования, когда весь город выедет спасать картофель, нельзя. Я предлагаю их перенести. Нет возражений? Нам необходимо утвердить общегородской штаб по проведению субботника и воскресника во главе с Семеном Семеновичем. Проект состава штаба у членов бюро на руках. Нет возражений? Принимается. Семен Семенович, пожалуйста, доложите ваши соображения по предприятиям и организациям: кто, в каком количестве и в какие хозяйства поедет.
«Взбесилась наша валаамова ослица что ли? - неприязненно думал Переверзев, потирая большим пальцем переносицу.- Вообще-то по, распределению нашему, село курирует Семен Семеныч, ему и выговоры получать.
Почему она пошла в атаку на него, да еще с вызывающей улыбочкой? Неужели все-таки Семен Семенович решил одним выстрелом двух зайцев убить? А докладывает он толково - тоже ведь организатор хороший, если захочет, конечно. Задания нелегкие, но все молчат, понимают: надо. А сколько людей в понедельник не выйдет на работу, заболеет? Нет, с картошкой нынче у нас прокол, и не только погода виновата. А с чем у нас не прокол? Никифор Никитич ведь управился, сидит вот, скучает. И организация уборки хромает, и работников на селе мало - двадцать процентов трудоспособных, остальные старики да дети. И метеостанция пока молчит, вдруг завтра вечером скажет, когда людям объявят, они разойдутся, что в субботу и воскресенье -  дождь!  По местному радио можно будет дать отбой. Да, не забыть про местное радио, пусть будут начеку. План завышен, нам не под силу? Но кто его уменьшит нам - это же смешно!»
Председатель горисполкома, сидевший слева, передал записку, Переверзев прочел: «И. В! Не забудешь меня поздравить и дать слово для справки? Хочу пригласить всех чл. бюро и даже Сем. Сему. Вышла всерьез и даже удачно. Он залесский, в школе дружили. После армии остался в обл. городе, женился. У него умерла жена, остался мальчик 6 лет, восп. в Залесье у бабушки. Вчера поехала, поговорили-погоревали, решили из двух несчастьев составить одно счастье. Он - прекр. парень, классный механик по автоделу, так что теперь я «жена механика Гаврилова». Смотрел такой к/ф? Он тоже Гаврилов. Рожу своего, буду рожать общих, беру обязат. не менее 3 общих. Пока нас не смели из-за такой морали, помоги, умоляю, с квартирой. Л. Г. Гаврилова».
Переверзев сложил записку вчетверо, спрятал во внутренний карман пиджака, и, взглянув на бывшую Горбунову, кивнул утвердительно. Она в ответ улыбнулась, на этот раз как-то виновато, сжала губы, сосредоточилась, и больше загадочная улыбка не появлялась на ее лице.
Заседание бюро горкома продолжалось.

Первая публикация – Александр Ольшанский.  Случай в Семигорье, рассказ.Тепло тау Кита,сборник рассказов. М., Библиотека «Огонька», № 50. 1985

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>