Рейтинг:  5 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Содержание материала

Александр Ольшанский

Рассказ

1

 

В это сухое и безветренное июньское утро Пармен Парменович Шишкин трудовой день начал, как обычно, с осмотра нового корпуса производственного объединения, двора, неказистых подсобок, натыканных по углам. Подсобки были давней болью Шишкина, они и питали сокровенную хозяйственную мечту: сломать все к чертовой матери, пока само не загорелось. Было время, когда он, завхоз, заведующий складом, экспедитор, столяр и плотник объединения, гордился каждым из этих строений, потому что вышли они из-под его топора и молотка. Но с тех пор, как построили трехэтажный корпус-красавец из белого силикатного кирпича, с окнами на всю длину здания, с виду настоящий заводской цех, у Шишкина возникла стойкая нелюбовь к заслуженным развалюхам, и он именовал их теперь не иначе как гадюшниками.

- Надо все сломать, оставить только старый корпус, где склад. Он кирпичный, а остальное, боюсь, в один прекрасный день пыхнет, - говорил он не раз директору Ивану Петровичу Иванову, по давней дружбе просто Ванюшке Иванову.

- А не жалко? - спрашивал Ванюшка Иванов и сжимал губы.

По губам Пармен Парменович, как у иных в глазах, мог прочитать многое. У директора не было глаз, вместо них чернела сплошная повязка, губы у него тоже были перепаханы миной, составленные каждая будто бы из нескольких частей. В общем-то Ванюшка Иванов лицом - страшен, но уже много лет все держал в голове, и это всегда удивляло Шишкина. Как никак - производство, семьдесят человек, и что ни человек, то история.

- Конечно, жалко, Ванюшка, ну а если пыхнет? Одна ведь бумага…

- Не пыхало раньше. И не пыхнет еще. Подожди, Пармен, вот разбогатеем…

«Скупердяй чертов», - ругался он. Прижимистость Ванюшки объяснялась легко. С нуля начинал он это заведение, всю жизнь сюда вложил, свою и его, Шишкина. Как тут шиковать и как не пожалеть, если первую хибарку строили из того, что кто достал, а как достал – того не спрашивал Ванюшка. Он в то время диктовал Пармену Парменовичу письма во все адреса, в которых доказывал, какое нужное это дело для слепых – погибнут в пьянстве и нищенстве молодые, в расцвете люди, потерявшие зрение в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. Они всегда писали так, употребляя громкие и понятные всем слова, чтобы не подумали о них, как о какой-то шайке-лейке, и подписывались, указывая воинские звания, боевые награды, ранения, Пармен Парменович ставил свою подпись последним: «Шишкин Пармен Парменович, ст. серж., орд. Славы тр.ст., Красной Звезды, две м. «За отвагу», три ранения» и в скобках («зрячий, без пр. ноги»).

Тогда было отчаянно трудно, так трудно, что Ванюшка и сейчас, столько лет спустя, в чем-нибудь шикануть боится!

Осмотрев хозяйство, Пармен Парменович направился, а точнее - постучал не своей, протезной ногой по бетонной дорожке в склад, где у него размещалась конторка. Пересекая двор, наперерез ему шел парень лет восемнадцати. В кедах и джинсах, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами и с рюкзаком за плечами. За воротами стояла девица такого же облачения. «Что за туристы в нашем монастыре», - удивился Шишкин и перестал стучать, поджидая гостя.

Парень поздоровался, внимательно приглядывался к нему, в чем-то сомневаясь. Шишкину показалось, что он парня где-то видел, ему помнились широко и раскосо поставленные ногайские глаза, овал лица тоже был знаком, и посадка головы, и эти тонкие, раздувающиеся крылья носа.

- Не вы - Пармен Парменович Шишкин?

- Он самый. Ну…

- Я к вам. Валентин Самвелов, Дарьи Михайловны сын…

- Постой, парень, какой Дарьи Михайловны? - спросил Шишкин, хотя тот молчал, присматривался – какое впечатление произвели его слова. - Даши?! Ну-ну… Даши, значит, сынок. Вот это привет Шишкину, вот так болеро… Жива она, здорова? И отец, выходит, значит, Борис Петрович, если не ошибаюсь? И он жив?

- Жива-здорова. И отец тоже.

- А с чем ты ко мне пожаловал?

- Нужно поговорить…

- Так ведь, парень, у меня работа. Не могу я сейчас рассусоливать. Да и о чем говорить?…(«Теперь ясно, какой камень в мою реку бросили. Круги пошли, да еще какие круги…») Вон оно как все было! - воскликнул Шишкин и поморщился, как от внезапной боли.

- Я должен знать, Пармен Парменович, как это произошло. Завтра я по путевке уезжаю на КамАЗ. Родители не знают, они думают, в институт поступать буду. А я после того, что узнал, с ними жить не могу…

- Какой принципиальный, - сказал Шишкин, и было трудно понять, одобряет он поступок Валентина или подсмеивается над ним. - Придется повременить, парень, до пяти часов. Подождешь меня возле ворот, закончу работу - поговорим…

2

 

«Вот это привет Шишкину, вот так болеро», - повторил он свое любимое выражение, сидя в конторке склада и перелопачивая бездумно ворох служебных бумажек. «Какой из меня сегодня работник, Ванюшка? Прости», - подумал он, сгоряча сгреб накладные в ящик стола, а потом успокоился, вернул их на место, придвинул к себе счеты с замусоленными до черноты костяшками и стал гонять их по прогнувшимся проволокам, высчитывая, кому и сколько сегодня отправить папок-скоросшивателей, разного калибра картонных коробок, пакетов, конвертов больших и белых - для важных бумаг, и маленьких конвертиков, размером в два спичечных коробка, которые на родственном «по слепому делу» - оптико-механическом заводе - шли на упаковку линз.

И обстоятельно, с толком и расстановкой, как, впрочем, все делал в жизни, вспоминал события давней давности…

Начинались они в тот самый день, когда демобилизованный Пармен Шишкин оказался на родной станции. Спрыгнул с подножки вагона неловко, на поврежденную в конце войны ногу, но упасть ему не дали, Шишкин боялся приехать в пустой разрушенный город, а народ пер навстречу, ломился в вагоны, кричал и ругался, норовя как-нибудь половчее объегорить ближнего своего. Дел много, народ победил, он спешит, философски рассудил Шишкин, и стал вытаскивать из толчеи чемоданы, в которых вез не воздух, но и не трофейное барахло, а в основном инструмент - шерхебели, стамески, рубанки, фуганок, мелочь разную вроде плашек, сверл, метчиков, все из хорошей, золингеновской, хвалили ребята, не легкой стали.

Выбравшись из толпы, он погоревал у вокзала, от которого осталось полторы стены с пустыми, черными глазницами окон. Непривычно и больно было видеть за ними развалины на месте дымных и грохочущих цехов паровозоремонтного завода, покореженные фермы переходного моста от вокзала к поселку паровозоремонтников, потерявшему за войну все свои этажи.

Раньше у него на этой станции было жилье, жена Таиска. Он прожил с нею так мало, что не успел обзавестись детьми, а ее уже не было в живых. Во время бомбежки Таиску тяжело ранило, потом, как писали соседи, по дороге в больницу она умерла. Больше никакой родни у него не водилось, он мог ехать куда угодно - в какие только места ни приглашали однополчане, - но вернулся на свою станцию, полагая, что у каждого человека должно быть на земле родное место, куда он должен всегда возвращаться, где можно было бы пристроить не только свое тело, но и душу. К тоже, наслушавшись немало историй, в которых люди, считавшиеся погибшими, счастливым образом оказывались живыми и находили родных, он втайне надеялся, что, может, настанет и его черед, может, соседи ошиблись…

Из всех станционных построек уцелел туалет, цель была невелика и не имела особого стратегического значения, да кирпичная будка со старинной глазурованной табличкой «кипятокъ». Здесь Шишкин прощался с Таиской. Она проводила его до военкомата, попрощалась и пошла на работу, дежурить по станции. Вечером, когда их эшелон, выйдя из тупика, остановился перед вокзалом, Шишкин увидел ее на этом месте и обрадовался так, будто не виделись они много лет.

- Я знала, что увижу тебя сегодня, - сказала она. - Это плохо: прощаться дважды. Это уже навсегда…

- Таиска…

Она молчала, глаза у не были сухие, она и в военкомате не плакала.

- Поезжай, - она взялась за язычок колокола, помедлила и ударила отрывисто. - Поезжай… Только береги себя, Пармен, береги. Я буду ждать тебя…

Резко и требовательно закричал паровоз. Шишкин схватил ее побледневшее лицо, она отпрянула и сказала почти с обидой:

- Что же ты в глаза целуешь, глупый, дай наглядеться на тебя…

Шишкин прыгнул на подножку, обернулся - Таиска бежала за эшелоном, зажав фуражку с красным верхом в руке, и смотрела на него…

Ему то ли послышалось, то ли въявь кто-то крикнул: привет Шишкину! Это вот - привет Шишкину - неотступно следовало за ним, и, пожалуй, было бы непривычно, если бы разные друзья-приятели перестали так приветствовать его. Да и сам он прибегал к нему, удивляясь чему-нибудь, или попадая в сложные житейские переплеты, или расставаясь с человеком, делом, своими задумками. Позже к «привету» приклеилось «болеро» и, хотя он толком не знал, что это такое, но поскольку оно пристало к нему, помогало в чем-то, он не спешил расстаться с ним.

Тогда, на станции, он оглядывался по сторонам, но кто кричал, не определил. Пятьсот-веселый поезд (так назывались многие послевоенные поезда) уже набирал ход, а борьба за него - остроту. Сорвав с головы фуражку, он помахал всем, кто ехал в вагонах, повис на подножках, устроился на буфере или облюбовал крышу, чтобы кричавший, если был такой, не подумал: перестал Пармен Шишкин признавать своих.

Пятьсот-веселый убыл, на станции стало просторно, и Шишкин с радостью увидел на самом ее краю желтую двухэтажную казарму, где у них с Таиской была комната. Когда он подошел ближе, то со щемящей радостью увидел, что возле третьего окна на втором этаже сушится цветастое платье. «Таиска?!» – обожгло его, и он прибавил шагу, а потом, припадая на раненую ногу, стал срываться на бег, отчего золингеновские изделия ходуном заходили в чемоданных утробах.

Наконец он достиг подъезда, бросил трофеи внизу и ринулся наверх, толкнул дверь. Что-то звякнуло, должно быть, соскочивший крючок, и Шишкин оказался посреди комнаты. За ширмой, закрывавшей печку, кто-то был - он явственно слышал, как всплеснули там водой.

- Таиска! - заорал он и отдернул ширму.

И даже когда Шишкин понял, что перед ним не Таиска, а незнакомая женщина, напуганная его вторжением и криком, сдвинуться с места не мог - ударила по ногам расслабляющая дрожь. Женщина была полураздета, мыла голову, в мокрых волосах ее таяла мыльная пена. Она первой пришла в себя и спросила:

- Так и будем стоять?

И задернула ширму. Он опустился на подвернувшийся стул, ослабил ворот гимнастерки, закурил, окинул взглядом огромный фикус в углу, кровать, комод, кухонный стол под давно потерявшей рисунки клеенкой, стулья и табуретки, которые смастерил перед самой войной, но не успел покрасить. Над комодом висела Таискина фуражка с красным верхом.

Он поднял глаза - с большой фотокарточки, не совсем удачно подрисованной фотографом, грустно глядела на него она сама. «Здравствуй, Таисья Денисовна, вот я и вернулся», - мысленно обратился к ней, хотел извиниться за то, что жив, а ее уже нет, сказать, что война есть война, и главное на ней, с какой стороны ни посмотришь, - все-таки убивать и самому при этом постараться не быть убитым. Кому-то везет, а иному судьба скажет: привет Шишкину… Но он не обратился к ней с таким, несправедливым в сущности оправданием - так все было ясно.

- Вы Пармен Парменович? - спросила женщина.

- Так точно.

- Подождите немножко, я сейчас… Сегодня воскресник у нас был.

- А я никуда не собираюсь, - неизвестно отчего враждебно ответил он.

- Конечно же, вы - хозяин комнаты.

Уловив в ее словах иронию, Шишкин назло остался сидеть и ждать, хотя ему следовало бы сходить за чемоданами. Она попросила принести с балкона сарафан. «Вот еще, командует», - заворчал он, но снял с веревки невесомы, пахнущий мылом сарафан, вспомнил, что такой запах был и у Таискиных вещей.

Женщина вышла. Она слишком туго повязала голову полотенцем или у нее всегда было такое выражение лица, но Шишкин сразу уловил что-то решительное и властное в ее характере, степное и неукротимое в разлете бровей, быстрых, чуть раскосых по-ногайски глазах и удивился, что все это как-то не вязалось с доброй, приветливой улыбкой. «Яркая дамочка», - отметил он.

- Будем знакомиться? - спросила она. - Даша.

- Очень приятно, - он встал неуклюже, постарался как можно осторожнее пожать розовую и еще влажную руку.

- Разве так можно кричать? - упрекнула она мягко, даже ласково, присаживаясь напротив и поправляя полотенце на голове, натягивая на коленях не глаженый сарафан. - Так можно и заикой оставить.

Он согласно закивал головой, мол, можно и оставить.

- Бывает, - сказала Даша и, рассказывая о том, что их троих здесь поселили в сорок втором году, что подруги давно разъехались по родным местам, а ей пришлось остаться, подошла к комоду, выдвинула ящик и достала оттуда Таискину записку, сложенную треугольником. Он развернул ее, глаза наткнулись на верхнюю строчку «Пармеюшка, любимый мой», и будто послышался ее голос, который признавался ему, как она боится за него, такого большого и заметного, в которого очень легко попасть. Ей захотелось как-то отметить день, когда она проводила его на фронт, - не столько отметить, потому что это не праздник, а что-то сделать приятное ему тогда, когда он вернется. Вот и купила бутылку вина, которую они выпьют после войны. И наказывала не пить одному, если вдруг вернется раньше, чем она.

- Вот и вино, - Даша поставила на стол темную бутылку с горлышком, залитым сургучом. - Мы так хотели в День Победы по капельке из нее выпить.

Он поднял голову, и Даша увидела в его глазах нечто такое, что отвела взгляд в сторону, а потом сказала неожиданно:

- У меня тоже погибли все. Муж - на фронте, а родителей - немцы…

Ему стало стыдно, что он, здоровенный мужик, раскис. Он принес чемоданы, развязал рюкзак, вывалил на стол консервные банки, рафинад, сухари, извлек фляжку со спиртом и предложил:

- Выпьем за них.

Они пили за его возвращение, за Таиску, мужа и родителей Даши, за то, чтобы не было больше войны. Потом пили еще, он молчал, молчала и Даша, пили, каждый думая о своем.

Было тягостно, и Даша начала рассказывать, как жили они в войну. Из ее рассказа он понял, что она работала учительницей, директором школы на станции, затем ее перевели в районо. Глядя на нее, он думал, что вот она - молодая, красивая, грамотная - тоже одинока и несчастна. Своих возможностей он никогда не переоценивал, что и говорить, неровня ей был по всем статьям: и грамотешки маловато, и внешность неподходящая - волосы конопляные, из нечесаной матерки, говаривала Таиска. Не нос, а курносище, с детских лет лупится, а нога - сорок шестого размера, сам с обувью извелся и старшин на войне замучил. Нет, не переоценивал, хотя Таиска, запуская пальцы в его копну, суеверно вспоминала примету: два вихра - две жены.

Когда допили спирт, Даша не выставила Таискину бутылку, и он оценил это. Он поблагодарил ее за угощение и стал стлать шинель на полу. Даша запротестовала: ему нужно выспаться с дороги как следует, в конце концов он приехал домой. Она здесь теперь гостья, может уйти к знакомым или к своим сотрудникам.

- Не понять тут, кто у кого в гостях, - сказал Шишкин и растянулся на шинели, заснув сразу, по-солдатски быстро и бережливо.

 

3

 

У него начались вольные дни. Вставал поздно, долго брился, надраивал награды и шел бесцельно бродить по улицам, но надеясь встретить кого-нибудь из знакомых. После двух таких выходов стал стесняться своего праздного вида, занялся ремонтом домашнего скарба, покрасил наконец стулья и табуретки, починил дверь, застеклил окно. Поджидал за работой Дашу. Она приходила не каждый день, ночевала в каком-то общежитии или просилась к своим сотрудникам, а может, оставалась в колхозах, куда ее направляли уполномоченной. Но все-таки приходила, извинялась за беспокойство, тем более что он затеял ремонт, и говорила каждый раз, что начальство никак не может решить, куда ее поселить. Он прекратил домашние работы - ему хотелось, чтобы она приходила каждый день.

И в тоже время понимал: поступает скверно, не успел как следует погоревать о несчастной своей жене, а в мыслях уже другая баба. Он нашел очевидцев бомбежки станции, узнал, что Таиску ранило, когда бомба попала в то крыло здания, где располагались дежурные. Пошел туда, постоял над развалинами, представляя, как рушатся стены и потолок, как вытаскивают ее из-под обломков, наверное, уже беспамятную, пережил такое бессилие, какое бывает только во сне. На кладбище он нашел братскую могилу погибших в ту бомбежку - невзрачный столбик, со звездой из расслоившейся под дождями фанерой, над холмиком, готовым в скором времени сравняться с землей. Здесь, на кладбище, он дал себе слово поставить ограду, приличное надгробие на могиле жены и вечных теперь ее товарищей-спутников, почувствовал сильно, с болью в душе, какой он одинокий, скверный и бесполезный человек.

С этим настроением он забрел в привокзальную чайную, взял бутылку водки и стал быстро, без всякой радости хмелеть. Пусть земля будет тебе пухом, Таиска, мысленно произносил он одни и те же слова на скромной и запоздавшей панихиде, просил не винить за то, что не сразу, не в первый же день пришел к ней, что приглянулась другая.

К столику подставил стул тощий парень в железнодорожной форме. Лицо его, совсем еще мальчишеское, стремительные, серые глаза, обычно называемые кошачьими, были знакомы. Парень загадочно улыбался, ждал.

- Нет, друг, прости, знаю тебя, а вспомнить не могу. После контузии…

- Воронеж забыл? Ну…

- Фу-ты, елки зеленые - старший лейтенант Строев! - воскликнул Шишкин. - Как не помнить! В армейской форме признал бы стразу…

- Я видел тебя еще в тот день, когда ты приехал. И кричал: привет Шишкину! Я на дрезине ехал на узловую. Слышал?

- Конечно, слышал. А что не признал - неудобно, черт возьми. Однополчане же…

- Брось, Шишкин. Это я обязан ребят из вашей роты помнить. Не забыл, как тащили меня километра три, а снег – по пояс? Ваш Сашка Слепнев нашел меня. Это ты помнишь?

- Еще бы.

- Значит. Я вашей роте в твоем лице пол-литра должен!

- Мы не за пол-литра тащили тебя, не за пол-литра воевали…

- Да ты что, Шишкин, шуток не понимаешь? Это же ежику ясно.

- Извини, старшой, - смягчился Шишкин. - Я вот к жене сегодня ходил. Поминаю. Праздник, так сказать, в кругу семьи… А Саша Слепнев полег…

Он разлил остатки водки. Строев взял еще бутылку, и Шишкин, окончательно захмелев, начал рассказывать, какая у него была добрая душа жена Таиска. Потом разговор пошел о фронтовых знакомых. Строев после ранения в плечо был демобилизован. Шишкин перечислял общих знакомых, доживших до Победы, тех, кто был ранен или убит.

- А ты, Пармен, присмотрел работу или еще гуляешь? - спросил Строев.

Шишкин молчал.

- Иди ко мне, - убеждал его Строев. - Я начальствую над строительно-монтажным поездом. Хочешь мастером на ремонте путей?

Он опять промолчал.

- Ну, старшим мастером…

- Чудак-человек, я за должностью не гонюсь, мне работу по мне надо. А что я в путейском деле смыслю?

- Получил предложение? Значит, получил…

- Никто мне ничего, командир, не предлагал. Стану на учет в горкоме и пойду в литейку, на паровозоремонтный. Я ведь модельщик.

- У меня литейного цеха нет, Пармен. Но люди позарез нужны. Особенно такие, как ты, мастеровой народ. Я тебя на любую работу возьму, только дай знать. Завяжи узелок…

Несколько дней спустя он, крепко поразмыслив, решился работать у Строева столяром и вместе с ним выбирал место под мастерскую.

- Здесь?- спросил Строев, топнув ногой.

Прежде чем согласиться, Шишкин внимательно осмотрелся. Недалеко от вокзала, рядом с бывшим сквериком, где уцелело несколько кленов, буйно разрослись лебеда и репейник. От перрона это место ограждалось забором - никто из чужих не будет шастать, здесь можно и сушить материал, благо солнечная сторона.

Строев ушел, а он сел на камень, прилетевший в этот закуток при бомбежке, свернул цигарку и начал прикидывать, как лучше соорудить мастерскую.

Потом он наслаждался приятностью дня: было солнечно и тепло, с луга, зеленевшего между станцией и городом, повевало осенней бодрящей свежестью. Он размышлял о том, не напрасно ли принял предложение Строева, может быть, пока не поздно, стоит еще вернуться на паровозоремонтный, подождать, пока пустят в ход литейку. Очень уж непонятным несерьезным казалось ему хозяйство Строева, напоминавшее больше цыганский табор, нежели солидную организацию. Размещалось оно в приспособленных под жилье вагонах, разукрашенных разноцветными, весело трепетавшими постирушками, потому жила в них не только зеленая молодежь, но и семейные, и вдовые с ребятней.

Строевцы, как называло себя население вагонов, имея в виду фамилию начальника или род своих занятий, а возможно, совпадение того и другого, должны были расширить станцию, проложить второй путь до узловой. Это было знакомо Строеву и его людям, кочевавшим уже третий год от станции к станции. Строева заботило другое - им поручили восстановить здание вокзала, а для этого требовались каменщики, плотники, столяры, штукатуры, причем местные, потому что вагоны были переполнены жильцами. К нему никто не шел - чего-чего, а работы в городе хватало.

Шишкин понимал, что через год-другой все это будет сделано, поезд пойдет дальше. Жить на колесах он не собирался, после войны ему хотелось жизни основательной и, главное, твердой уверенности в ней. Однако Строеву отказать не смог, а по правде - не столько ему, сколько себе в желании поработать на восстановлении вокзала. «Там ведь каждая дверь - не просто дверь, а уникальная вещь. Я видел проект, пока его еще не утвердили, но построишь такое здание - всю жизнь будешь гордиться. Будешь ходить мимо и гордиться», - говорил ему Строев, а у Шишкина тогда возникла мысль - поставить тем самым памятник Таиске.

Он бросил под каблук окурок, подошел к тому месту, которое облюбовал под столб, снял ремень и, поплевав на ладони, взял лопату. «Начали», - скомандовал он себе, вгоняя ее в неподатливый пристанционный грунт. Закончив яму, он направился к теплушкам, где утром видел длинные шпалы под путевые стрелки, выбрал одну из них, на которой поменьше было вонючей пропитки, и поволок на стройку. Ставил первый столб, выверял его на вертикальность и трамбовал землю не без торжественного настроения. Все-таки от этого столба он начинал возводить не только времянку под столярную мастерскую, а брала свой исток его новая, мирная жизнь.

4

 

Даша не появлялась в казарме на краю станции уже неделю. Если дали ей комнату, рассуждал Шишкин, она взяла бы вещи. А не случилось с ней что-нибудь? Потом подумал: что может случиться, не война ведь. Правда, пошаливает всякая шпана, но, если бы что-нибудь такое, он давно бы узнал. То, что он так встревожился, было для него ново и непонятно. Все-таки она нравилась ему, и он желал, чтобы начальники, от которых зависит ее дело с комнатой, не особенно спешили.

Среди ночи он вскинулся - снилось, будто немец сверху на него кидает бомбы. Он даже видел лицо пилота в очках, его тонкогубую, резиновую улыбку, когда Шишкин не мог сдвинуться с места, чтобы прыгнуть в свежую воронку с сизоватым дымком на дне. «Что ж ты, гад, делаешь, ведь все уже закончилось!» - кричал Шишкин.

Наяву же за окном грохотал товарный поезд. «Экая муть плетется и плетется», - с облегчением подумал он и потянулся к стулу, на который на ночь клал кисет с табаком.

- Не спится, Пармен Парменович? - услышал он голос Даши.

- Да снится тут всякое…

- Я в командировке была, а вы все время спали на полу? Конечно, там приснится что угодно.

Товарный прошел, стало слышно, как шумит тополь перед казармой, на потолке ползали тени его ветвей. Шишкин не стал сворачивать цигарку: одна канитель, да и курить при Даше, среди ночи, неучтиво. Он отвернулся к стене, укрылся шинелью с головой и попытался уснуть.

Прогрохотал еще один товарняк, и снова все утихло. Даша молчала, но он чувствовал - она готовится что-то сказать. Затем, словно его сюда приглашали, подкатил к казарме маневровый и, посвистывая, стал катать туда-сюда вагоны. Было хорошо слышно, как ругаются между собой стрелочки или составители. Он снова потянулся к кисету, и в этот момент ему почудилось, что Даша всхлипнула. Приподнял голову - точно, уткнулась в подушку.

Он не знал, как все произойдет, но знал, что у ночи этой предопределен исход. Привет Шишкину. Будет выпита Таискина бутылка - прости, Таисья Денисовна, живому ведь - о живом. И, быть может, вещей окажется твоя примета: два вихра - две жены…

5

 

Ночь эта была.

Но после нее ничего существенного в жизни Шишкина не произошло. Даша стала приходить совсем редко, как правило, поздно, когда он уже спал.

- Хороший ты человек, Пармен, - как-то сказала она ему. - Добрый, хозяйственный, не записной пьяница, одним словом, положительный. Но вот не любим мы друг друга. Не вздумай убеждать, что это не так. Знаю: так это, так… С одиночества потянулись друг к другу, живые ведь… У меня тогда день рождения был, и никто - ни одна живая душа не вспомнила об этом. Может, потом и любовь придет или привычка, а пока, пока пусть будет так, как есть.

- Пусть будет так, - согласился Шишкин, подумав, что она права.

Мастерская вышла на славу. Снаружи он обшил ее горбылем, изнутри стены и потолок одранковал, обмазал глиной вперемешку с соломой, настлал пол, сложил печку - любой мороз не страшен. И крышу поставил двускатную, шалашиком, а не плоскую, с которой здесь, на станции, это сооружение проезжие люди могли принять наверняка не за мастерскую, да еще злились бы, что стоит оно за перронной оградой.

Она выходила на восток и запад - зимой не будет холодно, а летом - жарко. Верстак он расположил возле западного окна - в нем виднелся город на холме, полыхала над ним вечерами сочная осенняя заря. А на печке булькала клееварка, распространяя приятный - на вкус любителя, конечно, - запах столярного клея.

Дорвавшись до работы, по которой давно истосковалась душа, Шишкин шаркал рубанком, сколачивал молотком нехитрую, но добротную мебель строевцам: табуретки, столики, шкафчики, и напевал один и тот же куплет, приставший к нему неизвестно когда, но прочно, будто навсегда. Само срывалось под стук: «Артиллеристы! Сталин дал приказ: артиллеристы, зовет Отчизна нас! Из сотни тысяч батарей, за слезы наших матерей, за нашу Родину - огонь, огонь, огонь!»

Так в хлопотах Шишкин не заметил, как отполыхали осенние зори, задождило, посерели короткие дни.

Иногда заходил Строев, садился поближе к теплу, грел над печкой бескровные интеллигентские руки, говорил о делах, о вокзале, проект которого вот-вот должны утвердить - да все не утверждали. Однажды он зашел необычно мрачный, озябший, в задубевшем под дождем плаще. Пристроился к печке поврежденным под Воронежем плечом и долго наслаждался теплом, ахая.

- Лучше меня живешь, Шишкин, - сказал он.

- Так ведь ты начальник, Анатолий Иванович. А хороший начальник - он всегда плохо живет. Думать приходится не о себе одном…

- Философ, - усмехнулся Строев. - То-то и оно - думать не о себе одном. А у тебя на погоду ногу ломит? Ноет она у тебя, болит или как?

- Бывает и ноет, и ломит, когда как, - уклончиво ответил он, теряясь в догадках, куда клонит Строев.

- Тепло у тебя, спокойно. Женой какой обзавелся, умеешь все-таки устраиваться, дьявол!

- Никакая она мне не жена, Анатолий Иванович.

Строев не поверил, пригрозил пальцем, мол, так мы тебе и поверили, а потом, прищурившись, посмотрел на него и спросил:

- А не захотел ли ты здесь, Пармен, как говорится пересидеть горячие дни борьбы за коммунизм? Не стать ли тебе у нас комиссаром?

Под этим взглядом Шишкину стало не по себе. Никто и никогда в жизни не считал его сачком, никогда и нигде он не сачковал, так что за такие слова было впору и обидеться. Он догадался, о каком комиссарстве идет речь - парторга поезда перевели на какую-то другую работу, понял, что от него требуется сегодня большее, нежели сколачивание мебели строевцам, и подумал не без сожаления, что жизни в столярке - привет…

- У меня, Анатолий Иванович, ведь и семилетки нет. Неполных шесть классов, можно считать, пять…

- Не умеешь кривить душой, не получается это у тебя. И не учись этому. Ты фронтовик, а не шкура какая-то. Не мне тебе объяснять. А насчет протоколов - Варя Дубинина будет писать. Она грамотная женщина, поможем, о чем речь… Короче: сегодня вечером собрание. И пойдешь бригадиром на прокладку пути.

- Я?! - удивился Шишкин. - Не согласен. Какой из меня бригадир? Лучше тогда рабочим.

- Ну иди рабочим, к Варе Дубининой, - равнодушно сказал Строев.

6

 

Теперь, много лет спустя, Шишкин плохо помнил свою работу на путях, наверное, потому, что не любил ее и не смог полюбить. Нужно было идти, и он пошел. Научился укладывать шпалы, таскать и равнять рельсы под командой Вари Дубининой, кричавшей на всю округу: «Иии - раз! Иии - два! Иии - раз! Иии - два!» Научился с трех ударов вгонять в шпалу костыль, сверлить и резать рельсы, радоваться каждому десятку метру восстановленного пути. Эти метры ложились на старое полотно, которое проходило через низину с лугом, через ольховую рощу, заснувшую в облаке промозглого тумана, поднималось на подъем, на песчаные бугры, а затем ровно и прямо, как стрела на карте, разрезало вековой бор, тянувшийся на полтора десятка километров, до разъезда Буерачного.

Сейчас проехаться до Буерачного - душа поет. Едет Пармен Парменович за грибами в конце лета, на рыбалку под выходной, стучит электричка в чистом, нарядном сосновом лесу, - и не верится, что здесь в послевоенную пору голодные строевцы, в основном женщины, шпала к шпале, рельс к рельсу проложили линию.

И всякий раз вспоминается ему бедовая Варя Дубинина, с огрубевшей на ветру кожей и оттого похожая на мужика. Она ругалась матом с подопечными, мастерами, начальником поезда, курила махру.

- Ты бы, Варвара, перестала гнуть-то, - сказал ей как-то Шишкин.

- А с ними, чертями полосатыми, иначе нельзя. Буду я перед ними сопли распускать, - отмахнулась она.

- Прекрати, Варвара. Поставлю вопрос…

- Слушай, парень, - оборвала она его, - я на фронте воспитанная, Так что ты меня на бюро не бери - я не то видывала, мать-перемать… А не по нраву у нас - катись к…

Однажды Варя выгнала из теплушки какого-то начальника. Женщины после работы устроили погром насекомым, и когда начальник открыл дверь и застыл на пороге, не понимая, что происходит. Варя подошла к нему, повернула лицом в обратную сторону и с матерком вытолкнула вон. Конечно, начальник мог принять это за шутку и не обидеться, но он обиделся и вызвал к себе Шишкина.

Пармен Парменович, предчувствуя что-то неладное, вошел в теплушку Строева и увидел приехавшего. Тот сидел за столом начальника поезда, перед ним лежала форменная фуражка. Развалившись на стуле, в расстегнутом кожаном пальто он слушал Строева, который, стоя перед ним навытяжку, оправдывался.

- Вот и парторг, да? - приехавший, не глядя на Шишкина, зло забарабанил пальцами по столу, рывком поднялся и стал прохаживаться по клетушке строевского кабинета, задевая стоявших кожаной полой.

- Должен вам доложить, уважаемые товарищи, - плохо. Работы идут медленно. Мы побывали с товарищем Строевым на Буерачном. Мостостроители в ближайшие месяцы сдадут мост, а вам остается уложить около десяти километров пути. На это вам потребуется при таких черепашьих темпах сколько, а?! К тому же с нового года нужно приступать к строительству вокзала. А потом, что за порядок, что за нравы в ваших вагонах?! Меня, представителя политотдела отделения дороги, какая-то баба обложила матом, вытолкнула в спину. Грязь, антисанитария, весь эшелон в пеленках! А наглядной агитации нет, живете как беженцы. Оформите поезд, наконец! Кто это должен вам подсказывать, товарищ Строев, товарищ Шишкин?

Пармен Парменович, пользуясь моментом, когда начальник отошел к двери и стоял к ним спиной, тронул Строева за рукав, спросил взглядом: кто это? Тот махнул рукой - потом, мол…

А это был Борис Петрович Самвелов.

Вечером, после того как он ушел, Строев и Шишкин составляли проект новых обязательств. Самвелов дал команду проложить до нового года сверх плана километр пути и написать о почине письмо товарищу Сталину. Не ленятся строевцы, хотел возразить Шишкин, жилы рвут, как саперы бабы работают, только бы лишний рельс уложить, но не возразил: раз Самвелов начальник, его дело - ругать.

- Утром соберем народ и примем, - сказал Строев. - Самвелов пообещал приехать, значит, приедет, я знаю. Да и не километр, а километр семьсот тридцать один нужно, чтобы дойти до моста… А письмо, Пармен, по твоей части. Возьми любую газету, посмотри, как там пишут.

Придя домой, Шишкин обложился газетами и стал выискивать в них подходящие абзацы. Затем на свой страх и риск выдрал из какой-то Дашиной тетради двойной лист и приступил к переписыванию. Писал огрызком химического карандаша, который то и дело слюнявил для выразительности почерка. Он не хотел, чтобы его за этим занятием застала Даша: неловко даже говорить: он, Шишкин пишет письмо самому товарищу Сталину!

Строевцы поймут: Самвелов требует, разве поймет Даша? Может, и не засмеется открыто, в глаза, но подумает: захотел Пармен Шишкин тоже славы, вступил в переписку с самим Иосифом Виссарионовичем… Мало у того забот что ли? Ну, ладно, рапортуют в газетах большие заводы, так их вся страна знает, а здесь что? Задрипанный какой-то поезд, а туда же… Нет, и не думал Шишкин отправлять письмо товарищу Сталину, считая, что оно, конечно, для подъема духа но строевцам нелишне, всерьез же беспокоить вождя посланием - этого он и в мыслях не держал.

Утром, когда Шишкин показал письмо Самвелову, тот похвалил:

- Вот видите, как хорошо вы написали: взвесив свои возможности. То-то и оно - возможности, они всегда есть. По стилю бы немного надо пройтись, но зато от души. А теперь пойдемте к народу.

Сверхплановый тот километр и еще семьсот тридцать один метр строевцы проложили. Было холодно и голодно. У Шишкина в последние дни перед Новым годом распухли ноги - он с трудом надевал и стаскивал валенки. После Нового года он не вышел на работу, лежал дома. Даша получила комнату, забрала вещи и ушла из его жизни. К нему приходил Строев, а однажды заглянула Варя Дубинина, материлась и плакала, рассказывая, как одна женщина нашла на бровке огрызок сдобной булки, выброшенной из поезда, отнесла своему сынишке, а затем хвалилась, что ей повезло.

Неожиданно навестил Самвелов в сопровождении Строева. Он прохаживался по комнате, как и тогда, в конторе, скрипел кожаным пальто, интересовался делами, здоровьем.

- Одна нога отошла, Борис Петрович, а вот другая не хочет. Раненная она у меня, а доктор пока ничего определенного не говорит.

- Значит, хороший доктор, если ничего не говорит. Им вообще меньше верить надо.

Самвелов остановился возле комода, стал просматривать старые газеты, провернулся вдруг круто, и Шишкин впервые увидел, что у него большие голубоватые глаза с необычно темными зрачками.

- А это - что? - спросил он, показывая письмо, которое писал Шишкин. - Значит, вы не отправили его товарищу Сталину? Ну, знаете, я затрудняюсь даже как это квалифицировать. Вы за это ответите, Шишкин! Вы, Строев, будете свидетелем, подтвердите, где я его нашел!

Самвелов не задерживался больше, а Строев, повернувшись уже в дверях, покачал головой: эх ты, Пармен, Пармен…

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>