Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала

 

 

53
Конечно, редакцию по работе с молодыми авторами одолевали графоманы. Каждый год в издательство самотёком, на конкурсы имени Николая Островского и Александра Фадеева, поступало полторы-две тысячи рукописей. Девять десятых из них были безнадежны. Поэтому редакцию, или отдел, как это подразделение временами именовалось, называли  по борьбе с молодыми авторами. Собственно, оно и создавалось для того, чтобы оттянуть на себе  графоманскую рать, дать другим редакциям спокойно работать.
Для того, чтобы расписать рукопись редактору, мне надо было с нею ознакомиться. Читал сопроводительные письма, листал, а нередко и читал перед тем, как направить редактору.  Вскоре пришло убеждение, что многим авторам не рецензии нужны, а рецепты. Стал высказывать вслух мысль о том, что не мешало бы в редакции иметь  хотя бы на полставки психиатра. Немало авторов находилось в пограничном состоянии, многих одолевали мании – этим несчастным рецензии могли лишь навредить, обострить течение болезни.
Однажды младший редактор принесла мне бандероль, окованную нержавеющим  железом. Пошел на издательский телефонный узел, взял гвоздодёр и вскрыл «рукопись». Сейчас  могли бы прислать и бомбу. Тогда еще до такого уровня «цивилизованности» было далеко. Внутри действительно была рукопись, окованная нержавейкой, - «сожженная Н.Гоголем третья часть «Мертвых душ». Судя по письму и обратному адресу, автор  находился на излечении в психиатрической больнице. Отослали ему назад, он опять прислал,  опять вернули. Наконец, третий экземпляр, чтобы прекратить переписку я отложил в сторону, а потом, когда переходил на работу в Госкомиздат, принес ее  вместе с другими бумагами домой. Так что этот «шедевр» где-то пылится в моем архиве.
Набравшись опыта, я по сопроводительному письму научился определять, что автор обязательно напишет о ранении в голову во время войны. Видимо, отдельные поврежденные участки мозга стимулировали у этих бедолаг тягу к литературной деятельности. Конечно же, они писали о своем пути и своих боевых товарищах. Коряво, безграмотно, порой нелогично и с немалой долей выдумки – для опубликования это не годилось, но могло стать материалом для  музеев,  школьных исторических уголков и т.д.
Передо мной сидит пожилой человек. Весь седой, глаза страдальца. Один из наших постоянных авторов. Пишет тридцать пять лет. За это время – ни одной публикации. На рассмотрение его опусов только наше издательство израсходовало  не одну сотню рублей. Но это  оборачивалось и благом – давало возможность нуждающимся литераторам поддерживать семейный бюджет на плаву. Другие жаловались на меня во все инстанции, а этот – нет. Мне жалко, что он измучил себя, иссушил, мимо него в жизни прошло многое, а он кропал, кропал, кропал… Не испытывая ни ненависти, ни отвращения, ни страха перед белым листом бумаги. Ему неведомо чувство нежелания писать, борьбы с собой, чтобы заставить себя написать предложение, абзац, страницу, рассказ, статью… Откуда ему знать о вдохновении, которое, ниспосланное Небом, предшествует откровению настоящего художника, если он находится в состоянии постоянной маниакальной  одержимости? Господи, сколько судеб исковеркал необдуманный горьковский призыв писателей от станка и сохи!
- Неужели за 35 лет каторжного труда за счет своего сна, здоровья, внимания к жене и детям я не заслужил хотя бы одной-единственной публикации? Напечатайте хотя бы одно стихотворение, прозаический отрывок, - умоляет он.
Пересиливаю  в себе сочувствие к нему  и отказываю.
- Почему? – в глазах у него недоумение и обида,  остатки истаивающей надежды.
- Ради вашего благополучия. Чтобы вы хоть остаток жизни жили полнокровно, не обкрадывали себя. Вместо того чтобы писать, читайте классиков, наслаждайтесь совершенством формы и содержания. Ходите на рыбалку, играйте с внуками, читайте им книжки, рассказывайте сказки. Выращивайте цветы, дарите их жене. Сходите с нею в кино, в театр… В конце концов, пригласите друзей и напейтесь в честь освобождения от бессмысленного писания никому не нужных вещей. Вас ввели в заблуждение, что для  писательства достаточно рабоче-крестьянского происхождения, нет, тут всё определяет талант. А он или есть, или его нет.
Не стал ему объяснять, что талантом награждает/наказывает Создатель. Это было бы слишком, он мог бы пожаловаться на меня, как на пропагандиста религиозного дурмана. Он встал и пошел, сгорбив спину и низко наклонив голову. Больше я его не видел и не читал его «произведений».
Некоторые авторицы желали произвести впечатление не только литературное. Вадим Кузнецов  и я не были последними уродами в издательстве, поэтому, когда приходила дама, то у нас было правило – не оставлять другого наедине с представительницей прекрасного пола. Потому что  она могла ради того, чтобы опубликоваться, обвинить в приставании к ней и т.д. Если не было Вадима на месте, я звонил младшему редактору и разговор с авторицей происходил в присутствии работницы редакции. Предосторожности отнюдь не были лишними – я несколько месяцев, как герой гоголевской «Женитьбы», убегал от одной сумасшедшей графоманки, которая вдруг сочла  себя влюбленной в меня. Я предупреждал вахту, чтобы ее не пускали, но она проникала  в издательство.
Порой приходили удивительные рукописи. Такими были записки одного  старого капитана дальнего плавания. Он описал учебное кругосветное плавание  гардемаринов военно-морского училища. Отправились они в 1916 году на вспомогательном крейсере «Орел» и еще одном судне в кругосветку, три года, пережидая гражданскую войну, капитан первого ранга Никольский, если не ошибаюсь, берег для России молодых морских офицеров. Не примыкая ни к красным, ни к белым. Гардемарины в южных морях зарабатывали себе на жизнь и уголь для судов  перевозками на джонках. Однажды несколько гардемаринов без пищи и воды, питаясь лишь одним планктоном, 114 дней пробыли в океане, пока их не спасло английское судно. На глазах пораженных спасателей джонка тут же ушла под воду – гардемарины три с половиной месяца боролись за живучесть своей посудины! Об этом писали во всем мире, полвека спустя об этом подвиге был напечатан материал и в одном из молодогвардейских альманахов.
Закончилась гражданская война. Командир учебного отряда  хотел привести суда в Черное море, чтобы морские офицеры могли служить Родине. Разумеется, это была наивная мечта. Большинство гардемаринов  были по происхождению дворяне, еще неизвестно, какая судьба ждала их в Советской России. Белогвардейцы предупредили командира отряда:  если вздумаете идти  к большевикам – торпедируем. Командир продал суда, пошил гардемаринам выходную форму, разделил по-братски оставшиеся деньги между всеми. При поддержке югославского монарха Александра большинство гардемаринов стало студентами Белградского университета, а некоторые, в том числе и автор записок, вернулись на Родину. Среди тех, кто остался, немало  было будущих героев Сопротивления, а автор записок, в конце концов, был награжден орденом Ленина.
Как же я жалел, что к тому времени Леонида Соболева не было уже в живых! Ведь он тоже был гардемарином, в рукописи рассказывалось о судьбах его однокашников, всего лишь на курс или два старше его! Авторитет Леонида Сергеевича, если бы он написал предисловие к запискам, спас бы рукопись, издатели не убоялись бы того, что гардемарины остались  ни красными, ни белыми. О рукописи я рассказывал  одному писателю, второму, третьему… - предлагал помочь довести ее до  необходимого уровня. Но, увы, никого я не убедил, и пришлось рукопись вернуть. Надеюсь, что наследники давно издали ее – хотя бы в том виде, в котором она была оставлена старым гардемарином. Это страница нашей истории, она не должна  быть под спудом.
А вот другие записки. Автору под восемьдесят. Жалуется, что дочь, кандидат химических наук, не интересуется его записками. Опасается, что после его смерти они затеряются. Перед первой мировой  автор учится в Германии. Началась война – его интернируют. В Советской России занимается журналистикой. Вдруг, ни с того, ни сего, показывает мне оригинал последнего письма Анри Барбюса, копию медицинского заключения о смерти Ленина… При чтении меня то и дело ставят в тупик фигуры умолчания. Что автор делал в Германии лет пять, не меньше, - не известно. Как стал сотрудником «Огонька» и товарищем М.Кольцова, как оказался в корреспондентах «Бакинского рабочего» по Москве? Кем он был после расстрела М. Кольцова? Должно быть, сидел. То есть рукопись состояла из одних купюр, да и не отличалась она каким-либо общественно-значимым содержанием. Всего лишь расширенная автобиография.
Центральное место, как мне тогда показалось и думается теперь, занимал рассказ о смерти Маяковского. Представьте такую картину. Корреспондент бакинской газеты сталкивается на лестнице с выбежавшей из квартиры Маяковского Полонской, заходит в квартиру, видит мертвого поэта и тут же бежит, как вы думаете, куда? На Центральный телеграф, чтобы дать оттуда телеграмму в свою газету о самоубийстве Маяковского. Но ведь до Центрального телеграфа куда дальше, чем до главпочтамта на Мясницой – всего несколько сот метров от квартиры  в Лубянском проезде. Не было ли тут расчета на то, что как раз с подачи Центрального телеграфа, где работали десятки телеграфисток, сенсационная новость станет общепринятой («Глаша… тук-тук… Маяковский застрелился… тук-тук» - такие телеграммы подружкам-телеграфисткам наверняка мгновенно облетели по страну, попали в газеты).  И до окончания  расследования мнение о самоубийстве утвердилось. Кому  было выгодно? Кто он, автор?
Возвращая рукопись, я посоветовал предложить эпизод о Маяковском в какие-нибудь издания или же подарить  музею поэта, где версия о самоубийстве Маяковского стала подвергаться сомнению.
Среди наших рецензентов были весьма квалифицированные литераторы. Был в их числе и  работник «Литературной газеты» Геннадий Красухин. Вместе с ним едва не была осуществлена уникальная акция. К нам пришла рукопись от какой-то женщины, как сказали бы сейчас, кавказской национальности. Она  сообщала, что даже печаталась в журнале «Подъем». Но, судя по стилю и уровню письма, а  рукопись была о дезертире, скрывавшемся в тайге,  автором  не могла быть женщина да еще с Кавказа. И у меня, и у Красухина создалось впечатление, что очень  талантливый человек, вероятнее всего, дезертир времен войны, мечется по стране – письма и открытки приходили то из Адлера, то из Средней Азии. Почерк-то на них  мужской!
С Красухиным был разработан план: выманиваем даму в Москву под тем предлогом,  что рукопись вызывает интерес, но нуждается в доработке. Не могли бы вы, мол, во время очередного приезда в  столицу зайти в редакцию? Сработало! В редакции появилась дама «кавказской национальности»,  говорила с акцентом, мне стало ясно, что она – подставное лицо. У нас были образцы почерка, но надо было получить образец и ее почерка. Я вручил ей бланк анкеты, сказал, что у нас  заполняют ее все авторы – таков порядок. Она в растерянности, из другой комнаты пытаюсь дозвониться до Красухина – он  должен был с нею поговорить уже в качестве корреспондента «Литературной газеты», расспросить,  кто же истинный автор, какова его судьба. Если даже он был дезертиром, то за тридцать лет скитаний по стране, невозможности реализовать свой писательский талант,  с лихвой наказал себя. Это была бы настоящая сенсация. Не ради нее мы затевали эту акцию, а чтобы помочь талантливому, однажды смалодушничавшему человеку.
Дама с трудом справилась с вопросами анкеты. Ошибки, другой почерк. Я начал вести разговор по содержанию рукописи, но вскоре понял, что она ее не читала. А Красухин был в недосягаемости! Я хотел перенести разговор, но тут и сама дама,  сообразив, что  разоблачена, заторопилась покинуть издательство.  Истинный автор наверняка где-то был рядом, и если бы Красухин оказался на месте, то, быть может, в литературу вошел бы человек  с очень необычной судьбой. Дама ушла и не надо обладать способностями детектива, чтобы предположить дальнейшее развитие событий. На следующий день она не позвонила мне – вероятнее всего, они покинули Москву в тот же день. Много месяцев я держал анкету в верхнем ящике стола, но страх перед возмездием у неизвестного автора оказался сильнее зова таланта.
Помню рукопись романа, написанного московским таксистом. Куда там Артуру Хейли с его «Аэропортом» было до него! В романе была показана жизнь, как она есть. Не зародившаяся в иссушенных догмами мозгах отдела пропаганды  ЦК, а реальная жизнь московских улиц – с наркоманией, проститутками, фарцовщиками, барыгами, ворами, общение с которыми развращают душу наивного романтического юноши, которого в  конце повествования заражают гонореей. Кому я мог рекомендовать  роман? Яхонтовой что ли, заведующей редакцией прозы, которая  печатала молодых    писателей лишь после того, как они где-то заявили о себе, а лучше всего издали одну-две книжки, в другом месте?
К несчастью для страны,  литература не играла роль барометра, датчика мест неблагополучия в стране. Писатели должны были прославлять свершения, выдавать желаемое в отделе пропаганды за действительное. Тогда в народе считали, что он плохо живет потому, что писатели плохо пишут. Есть в этом сермяжная правда, есть. Идеологические компрачикосы вон что сделали с Л.Пастернаком  за безвредный в общем-то роман «Доктор Живаго», а как разделались  с В.Дудинцевым за роман «Не хлебом единым»? Но мы всю жизнь работаем не на себя, а за зарубежного судью, который, поковыривая в носу,  через губу поучает нас вот уже которое столетие. А если бы работали на себя, то роман таксиста, будь он тогда, в середине семидесятых, опубликован, развеял бы в пух и прах легенду о том, что Москва превращается в образцовый коммунистический город.
Не надо обольщаться, думая, что времена идеологических компрачикосов канули в лету, что сегодня  днем  с огнем не найти так называемых руководителей литературного процесса. Они лишь постарели, но по-прежнему у руля. Когда мне один писатель сказал, что у либерал-реформаторов существуют своего рода проскрипционные списки тех авторов, которых строго-настрого рекомендуется не только упоминать  в «демократических» СМИ, но даже и ругать, то я этому поверил. Так было при большевиках, а  что претит продолжить эти традиции  необольшевикам? Обычное дело. Но  зато  новшество на  противоположном фланге меня развеселило. Подумать только: В.Ганичев при  Союзе писателей России  создал Высший творческий совет! Невдомек, что  функция  высшего творческого совета принадлежит Создателю, а не приближенным Ганичева. Тут вообще  налицо элемент супергордыни – ведь  председатель СП России благодаря  этому совету вознесся на высоту как бы повыше самого Создателя. И не понимают, что со стороны всё это выглядит очень комично…
И последняя рукопись. Она «догнала» меня, когда я уже не работал в издательстве. Позвонили женщины из моей бывшей редакции, попросили выручить: написать рецензию на необычную рукопись. Согласился. Это была исповедь уголовника, убийцы. Разочаровавшегося в воровской жизни вора в законе. Не знаю, был ли он в действительности вором в законе, но толстенная рукопись могла открыть глаза широкому читателю на то, что творилось в уголовном мире. В литературном отношении рукопись была слабоватой. Сказалась неопытность автора, неподготовленность  в общекультурном смысле. Ему надо было познакомиться с основными произведениями исповедальной литературы, хотя бы с «Исповедью» Жан Жака Руссо. Великого француза и бывшего вора в законе роднила откровенность в отношении своих пороков.
Автор стал настаивать на встрече со мной. Встретились в выходной день в скверике за вестибюлем  нынешней станции Алексеевская. Сели на лавочке. Он задавал вопросы по роману и рецензии, я отвечал. Говорил с ним предельно откровенно, в том числе и о  том, что публикации подобного рода – величайшая редкость,  какой стала несколько лет назад исповедь Серого Волка. Надо быть готовым к трудной издательской судьбе. Времени для доработки предостаточно. Опять я заговорил об  «Исповеди» Руссо.  Постепенно  ледок между нами растаял,  автор сказал, что он работает в бригаде бурильщиков. А  я работал в Госкомиздате. Спустя всего  десятилетие союз чиновника и вора в законе также станет повседневностью в нашей жизни.
Перед тем, как проститься, собеседник огорошил меня  такой сентенцией:
- Кого взяли на сельское хозяйство в ЦК!? Вы думаете, мы не знаем, сколько в Ставрополе стоит   орден Трудового Красного Знамени  или орден Ленина?!
У меня от удивления отвисла челюсть.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>