Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала


63
Начало восьмидесятых годов, 2-3 года, предшествующие горбачевской «катастройке»,  можно назвать самыми продуктивными в  гражданском и творческом отношении, самыми интересными для московских писателей. Режим Черненко, если вялость и беззубость удобно назвать режимом, позволил превратить Центральный дом литераторов в главное политическое ристалище столицы. Каждый день в ЦДЛ происходили какие-то события, которые выходили за пределы собственно писательского бытия, становились  объектами слухов и пересудов в Москве. Не буду называть имен и фамилий героев дискуссий, возмутителей спокойствия тех лет – пусть они не обижаются, а тем, кого интересуют события предкатастрофы, советую обратиться к подшивке «Московского литератора».
До меня редактировал ее Владимир Фомичев, потом редактор газеты «Пульс Тушина», издания сугубо патриотического направления. Редакция ютилась в подвале на улице Алексея Толстого, в ней было всего несколько человек. Один из работников пил горькую, пришлось с ним расстаться. Обязанности ответсекретаря  лежали на Елене Жерновой – в журналистике она звезд с неба не снимала, но была старательна. Как только наметилось противостояние Андреева-Мезинова со мной, она сразу же перешла на сторону моих противников. Единственным надежным работником, долгое время непонятным для меня, была тогда недавняя выпускница Литинститута Елена Черникова, со временем ставшая хорошей писательницей.
Пошли интриги. Мне даже показывали анонимки на меня… Вылилось это в то, что партком назначил комиссию по осуждению моего неправильного поведения, которую возглавил  другой Фомичев – Николай. В издательстве «Молодая гвардия» я сделал для него всё, что было в моих силах. У него вышла очень приличная книга прозы, я опубликовал о ней рецензию в журнале «Молодая гвардия». И вот этот Фомичев, накрученный      Андреевым и Мезиновым в содружестве с Жерновой, с выражением неприкрытой враждебности на лице стал копаться в моих грехах. Они были – к примеру, я перестал печатать список членов редколлегии, орган, который  пытался несколько раз собрать, но безуспешно. Естественно, члены редколлегии возмутились, когда не увидели своих фамилий в выходных данных. Жернова, должно быть, опасалась, что я попрошу ее искать другую работу, но она воспитывала  сама двоих детей, и это обстоятельство надо было иметь в виду. Но вскоре у Николая  Фомичева появилось на лице выражение более благожелательное – мои «доброжелатели» хотели организовать неприятности на пустом месте. Поэтому даже обсуждения  на парткоме моего «возмутительного» поведения  не состоялось.
Не всех устраивала новая позиция газеты. Насмотревшись до изжоги на выступления левых и правых радикалов, я стал мечтать о том, чтобы на фронтоне ЦДЛ навечно выбили латинское  выражение «Nascuntur poetae, fiunt oratores»,  в переводе на русский  - «Поэтами рождаются, ораторами делаются». Потому что ярче всех, скандальнее всех выступали в ЦДЛ как раз те, кто в своем художественном творчестве достижениями не блистал. Настал для «ораторов» период  какой-то странной компенсации, вообще наступало время безответственных болтунов и критиканов. Ставить на службу общеписательскую газету какому-нибудь направлению я не стал, предпочел отражать на ее страницах события в писательской организации объективно, как бы держаться над схватками. Были попытки перетащить «Московский литератор» на свою сторону, но я на них не реагировал. Были и обиды, когда в газете не публиковались статьи весьма радикального содержания.
На ставку редактора по моему предложению   назначили Владимира Шлёнского. Но считался он  заместителем редактора. У меня с ним был уговор: придерживаться выверенной линии в редакционной политике, стараться информационно объективно отражать жизнь писательской  организации. Со мной согласовывать планы номеров. Подписываю в свет газету как редактор я, поэтому наиболее спорные публикации надо показывать предварительно мне, чтобы потом не ломать верстку перед подписанием газеты. Он получал в полное распоряжение редакционный «Москвич», поскольку вся организационная работа лежала на нем. С приходом В.Шлёнского редакция заработала четче.  Но и удары недоброжелателей были перенесены на него.
Поводом послужило…  награждение Володи орденом «Знак почета». В честь 50-летия  первого съезда советских писателей были награждены орденами  около пятисот писателей из всех союзных республик. На торжественном пленуме Союза писателей СССР с очень хорошей речью выступил К.У. Черненко – после его смерти  писатели действительно не особенно ерничали по поводу характеристики его управления государством.  Орден Шленскому не давал покоя многим. В ЦДЛ то и дело вспоминали о «неправедной» награде  с точки зрения завистников, обойденных правительственной милостью и т.п. Не понимали «инженеры человеческих душ», что он получил орден потому, что  кому-то из молодых надо давать награду. Ну и фамилия для определенной части писателей у него была весьма подозрительной…
- Я никогда не думал, что у меня столько врагов и недоброжелателей! – сказал как-то  Шленский, когда мы были вдвоем.
- Не обращай внимания, - советовал я ему и в утешение говорил, что тоже  на первых порах к нему относился не лучшим образом.
Действительно, когда пришел на работу в издательство «Молодая гвардия», тут же ко мне заявился какой-то вертлявый молодой человек в черной курточке из искусственной кожи, протянул руку и представился:
- Владимир Шлёнский.
Мол, он молодой поэт и переводчик, люби его и поддерживай. Откровенно говоря, он не понравился с первых минут. А в литературе, особенно в издательском деле, личные симпатии, правильно ли это или нет, но играют огромную роль. Расспрашивал о нем Николая Старшинова, который к нему благоволил.
-  Знаю его много лет. Володя –  простой рабочий парень. Порядочный и хороший человек. Безотцовщина. Мать у него всю жизнь проработала уборщицей. Порой ему не хватает общей культуры, но он способный, быстро растущий поэт, -  рассказывал Николай Константинович.
В командировках, если судьба сводила нас вместе, я  долго присматривался к нему, пока не поверил  в него. Мне хотелось, чтобы он стал полноправным редактором «Московского литератора» - судя по тому, как у меня  шли дела, в недалеком будущем должность редактора должна стать вакантной. Но моим планам по отношению к Шленскому не было суждено сбыться.
Последние месяцы его жизни, наверное, были самыми успешными. Его песня-вальс о «накомодных слониках» в исполнении Иосифа Кобзона  звучала каждый день по несколько раз, что вызывало дополнительную злобу у недоброжелателей Шлёнского. Как-то он пригласил меня на свой день рождения – там я встретил композитора Александра Журбина,  стало быть,  у них были какие-то совместные планы. Но меня больше всего удручало то, что он переехал жить на 2-ю Ново-Останкинскую улицу, ту самую, с которой я, наконец, съехал.
- Хотя бы сказал мне, что ты  туда переезжаешь! – выговаривал я ему.- У нас там даже цветы не цвели!
- Когда мы переехали, то наша собака каждую ночь часа в три начинала выть. Потом умерла. Я в три часа просыпаюсь, не могу ни спать, ни писать, ни читать!
- В три часа, наверное, включаются передатчики, работающие на Сибирь. Знаешь журналистку Веру Щелкунову, ведет вопросы культуры на всесоюзном радио? Она просилась ко мне на работу в Госкомиздат, поскольку их с Пятницкой переселяли под башню. Там же головы болят даже у тех, у кого, казалось бы, нечему болеть – это ее выражение, - говорил я ему и рассказал, как  Чивилихин собирал материалы об электромагнитном воздействии на человека.
Шленский задумался над тем, что надо уезжать из  этого района, но заняться переездом не успел. То и  дело он разъезжал по стране, очень много занимался  переводами  произведений поэтов из национальных республик. Предпоследняя его поездка – в Афганистан, оттуда он отправился в Поволжье, где и умер. Конечно, он не видел, как много людей пришло в ЦДЛ к его гробу -  если его душа витала над покойным, то должна была отправиться в горние выси вполне удовлетворенной.
Вообще  годы, предшествующие катастройке, отличались необыкновенным мором среди писателей. Теперь, из нынешних времен, порой кажется, что Господь убирал из жизни многих известных людей, убирал во имя их же блага – потому что они вряд ли смогли бы чувствовать себя нормально, когда не стало Советского Союза.
Похороны писателей как бы перекликались с «пятилеткой торжественных похорон» в самых верхах. Умер Михаил Шолохов, вслед за ним – Василий Федоров… Поскольку я был рабочим секретарем, то мне приходилось вести многие траурные митинги в Малом зале ЦДЛ или на кладбище, в моргах. В Малом зале, если умирали известные писатели,  «отпевали»  более высокопоставленные секретари, нежели я. Иван Стаднюк, когда умирали прозаики, часто обращался с просьбой провести митинги вместо него.
- На войне я столько смертей видел, а сейчас их не могу выносить, у меня сахар поднимается, - жаловался Иван Фотиевич, а я глотал транквилизатор и шел вести митинг.
Особенно мне доставалось, когда летом остался на хозяйстве один. Ответсекретарь объединения прозаиков Инна Скорятина, появлялась в дверях и спрашивала меня:
- Начальник, что пить будем – валерьянку или коньяк?
Это означало, что кто-то из писателей умер, надо писать некролог, сообщать в  газеты, резервировать Малый зал для гражданской панихиды. Кладбище, гроб, транспорт, материальная помощь семье усопшего – это  было за Литфондом.
Весной пришел ко мне Юрий Селезнев. Жаловался на то, что его три года не печатают в периодической  печати. После того, как его сделали козлом отпущения в журнале «Наш современник», причем сделали сами же писатели из так называемой русской партии, не хочу называть очень известные имена, чтобы вывести из-под удара Сергея Викулова. Селезнев напряженно работал над своими книгами. Собрал материал о Лермонтове, говорил, что после поездки в ГДР сядет за написание.
Опыт оказания помощи писателям, которых не публиковали, у меня уже был. В секретариат обратился с письмом Анатолий Приставкин, которого не печатало ни одно московское издательство. Чем-то он не показался властям, пошла команда издателям, и писатель был обречен на замалчивание. Уже и забыли все причины, но по инерции его книги не издавали. Я подготовил письма во все столичные издательства  с просьбой от имени секретариата МО СП РСФСР включить в ближайшие планы выпуска литературы книги Приставкина. Расчет  был на то, что ответственность на себя брала писательская организация – это могло издательским чиновникам показаться решающим обстоятельством. Не знаю, как помогли письма, но вскоре Приставкин опубликовал в журнале повесть о депортации чеченцев «Ночевала тучка золотая», которая получила мировую известность.
У Селезнева положение осложнялось тем, что его журнальную судьбу сломали вроде бы «свои». Он оказался как бы меж двух огней – в недружественном для него лагере только радовались тому, что его вывели из строя, но и «свои» ничего не делали для того, чтобы помочь товарищу. Как-то в разговоре со мной Петр Проскурин задался вопросом: «Кто такой Селезнев? Что он написал такого выдающегося?» Видимо, Петру Лукичу не давала покоя совесть, и он искал аргументы в подтверждение того, что секретариат правления СП РСФСР правильно поступил по отношению к Селезневу.
Судя по положению Селезнева, подобными угрызениями не страдал Сергей Викулов. Заместителей он менял как перчатки. Как-то  принес я несколько рассказов Владимиру Васильеву, критику, который как заместитель Викулова курировал в журнале прозу. Через некоторое время спрашиваю о судьбе рассказов.
- Я прочитал их, они мне нравятся, - объяснял Васильев, - но рекомендовать Викулову не могу. У нас существует бальная система, если кто предложит к публикации, а главному не понравится, то начисляются штрафные балы.
- Я категорически не хочу, упаси меня Бог, чтобы  ты рисковал из-за моих рассказов получить штрафные очки, - заявил я, пораженный  системой оценки деятельности сотрудников журнала, внедренной Викуловым. Впрочем,  без моей помощи вскоре Васильев ушел из журнала и с тех пор как бы канул в литературной безвестности.
Еще до прихода Селезнева в журнал у меня произошел с Викуловым в Малеевке интересный разговор.
- Александр Андреевич, ты же настоящий богатырь, - вдруг заявил он мне.- Иди ко мне в замы!
- Сергей Васильевич, не пойду, - ни секунды не раздумывая, ответил я.
- Почему? – удивился он.
- К замам вы очень плохо относитесь.
На этом тема была исчерпана. Действительно, с Викуловым умел ладить лишь Леонид Фролов – его земляк, которому удалось быть заместителем многие годы.
Чем я мог помочь Селезневу? У Московской писательской организации практически не было своих печатных органов, кроме «Московского литератора». Журнал «Москва» только числился за нею, на самом деле руководил им, как и всеми толстыми журналами, ЦК КПСС. Предложить выступить в «Московском литераторе»  не рискнул – Селезнев мог и обидеться. Все-таки она всего лишь многотиражка, а для «реабилитации» нужна была публикация в гораздо более авторитетном органе.
- Пойдем к Кузнецову, попросим позвонить в «Литературную газету», чтобы опубликовали твою статью, - предложил я.
Но Феликса Феодосьевича, как на грех, на месте не оказалось. Селезнев не стал в тот день дожидаться его. Мы договорились, что после возвращения его из Германии, обязательно пойдем к первому секретарю.
Вскоре после майских праздников я угодил в больницу. В сорок пятую, легочную. Меня не один год донимала слабость. Ни с того, ни с сего силы покидали меня, я обливался потом, температура была самая противная – 37.3 градуса. «ОРЗ» - такой диагноз ставили врачи. Наконец, в Литфондовской поликлинике  опытная врач-рентгенолог нашла причину. Она долго вертела меня в своем устройстве, а потом заявила:
- У вас в последние годы было, по крайней мере, шесть прикорневых воспалений легких. Они, к сожалению, не прослушиваются. Тем более на фоне хронического бронхита. Вам надо ложиться в пульмонологическую больницу.
Знаменитая сорок пятая больница находится под Звенигородом, расположена на крутом берегу Москвы-реки, в окружении сосен. Некоторые больные лечились в ней не по одному разу. У них, как правило,  было верхнее, «собачье» дыхание. При исследовании у меня обнаружилась куча легочных болячек – результат гнойного бронхита, которым я заболел в воинском эшелоне по пути из Москвы во Владивосток. После весьма неприятной процедуры промывки бронхов я почувствовал себя вполне здоровым, но заведующая отделением не спешила выписывать. После больницы  она  направила меня на консультацию в институт иммунологии, где определили всех моих врагов-аллергенов, дали  записку с фамилией врача и номером телефона -  ее я должен был носить постоянно в паспорте. Записка, к счастью, не понадобилась, лежала в паспорте несколько лет, потом куда-то делась…
Я хотел выписаться в пятницу, но заведующая заявила, что выпишет в понедельник. В выходные у меня никаких процедур уже не было, поэтому отпросился  на субботу-воскресенье домой, чтобы утром в понедельник приехать в больницу. Во дворе стоял мой «жигуленок», так что, получив добро, я  уже через час был дома.
Чувствовал себя абсолютно здоровым, но вечером в воскресенье раздался телефонный звонок.
- Это Ира Чивилихина. Сегодня умер папа, - услышал я в трубке голос дочери Владимира Алексеевича.
Трагическое известие включило в моем организме какой-то странный механизм. Стала стремительно подниматься температура. Ртутный столбик достиг отметки 40 градусов. Но вызывать «скорую помощь» я не мог – ведь числился в сорок пятой больнице, у заведующей отделением наверняка возникли бы большие неприятности. Кто же знал, что я, оказывается, такой сверхвпечатлительный! Чувствуя, что после 40 градусов начинают спутываться мысли, сказал Наташе, чтобы она вызвала «скорую помощь» лишь в том случае, если я потеряю сознание. Но оно не покинуло меня, а где-то после полуночи  температура медленно пошла падать.
После бессонной ночи с дикой температурой я не мог управлять машиной. У меня кружилась голова,  водило из стороны в сторону, сил было ровным счетом никаких. Один из знакомых  автомобилистов согласился свозить меня в Звенигород и обратно – за этот благородный поступок его уволили с работы, но он вскоре нашел более достойную и высокооплачиваемую. Заведующей я объяснил причину своего неприглядного состояния, и она не стала  задерживать в больнице.
Чивилихин умер в тот день, когда в некоторых областях Нечерноземья пронеслись бураны. Погодная аномалия стала последней каплей в жизни Владимира Алексеевича – у него давно были нелады с сердечно–сосудистой системой. Под сердцем он носил мешок с кровью – как его не могли заметить медики, уму непостижимо.
Вышел на работу в день похорон Владимира Алексеевича. Поручили вести митинг на Троекуровском кладбище  - отказаться от печального поручения проводить в последний путь своего  друга я, как бы себя плохо ни чувствовал, не мог. Наглотался транквилизаторов, одеревенел, вел себя, как зомбированный.
Не успел отойти от похорон Чивилихина, как новый звонок. От жены Вадима Кузнецова Нелли – в Берлине умер Юра Селезнев, муж Марины, дочери Кузнецовых. Нелля  водила машину, но она в таком состоянии боялась садиться за руль, а в Шереметьево прилетала Марина. Ее по сути власти выдворили из ГДР, и она вынуждена была улететь из Берлина без тела мужа. Потом это стало темой пересудов. Я вновь наглотался транквилизаторов, сел за руль и поехал с Неллей в Шереметьево.
Пока мы ждали прибытия самолета, мне хотелось думать, что смерть Юры – это мистификация. Когда-то Светозар Барченко и я всю ночь в поезде думали, что Иван Пузанов разыгрывает нас. Вот  приедем мы в Белую Калитву, Иван встретит нас, извинится, что иначе не мог вытащить  нас в свои родные края, и мы ему тут же простим розыгрыш, обнимемся на радостях и на них же напьемся. В Белой Калитве нас встретили незнакомые нам люди. И в Шереметьево, когда из-за ограждения показалась Марина – почерневшая, изможденная и растерянная, я с горечью подумал, что и Юра Селезнев не разыграл нас.
Вновь и вновь транквилизаторы. Опять Троекуровское кладбище – венки и цветы на могиле Чивилихина еще не успели убрать, а я «отпеваю» еще одного своего друга, второго всего за одну неделю…
Страшное лето 1984-го продолжало убивать писателей. Сейчас я уже  не могу вспомнить, скольких собратьев по перу мне пришлось провожать в последний путь. В памяти лишь осталось, что после похорон Виктора Шкловского на том же Троекуровском кладбище ко мне подошли родственники покойного и пожаловались: с подушечки украли орден Трудового Красного Знамени. Чудовищное происшествие! О том, чтобы на похоронах, секретари писательской организации  обеспечивали еще и сохранность правительственных наград  - такое нам и в голову не приходило. Что, кроме совета обратиться в милицию, мог посоветовать я, к тому же мало соображавший после проклятых транквилизаторов?
И в отпуск я уезжал, работая над некрологом Владимиру Тендрякову. Пусть простит меня этот большой писатель, царство ему небесное, что ниже буду писать не о его творчестве, не о том, каким он был человеком,  я, к сожалению, вообще не был с ним знаком. К нему   отношение властей к нему  было неоднозначное – верный признак истинности писателя, но это обстоятельство отнюдь не облегчало написание некролога. Первый вариант набросала Инна Скорятина,  потом над ним работал я. Носил к Верченко, который высказывал свои замечания. Наконец, некролог  достиг уровня, при котором его можно было отправлять в ЦК. После замечаний  из ЦК, над некрологом трудились Верченко и я  уже вместе. Я предупредил Юрия Николаевича, что у меня в семь часов поезд, жена сидит на чемоданах, чтобы ехать на юг, а на последний вариант некролога все нет и нет реакции из ЦК.
В советские времена существовала четкая регламентация печального жанра. Некрологи  были разного уровня. Неподписные, просто сообщения в траурной рамочке – для обычных смертных, но заслужившие своей жизнью  извещения о своей кончине в печати. Самые обычные смертные не удостаивались даже такой минимальной чести. Потом  шли подписные – начинались они с подписи «Группа товарищей», а заканчивались перечислением членов Политбюро с примкнувшими к высокому синклиту руководителями отрасли и наиболее выдающихся специалистами в ней. Некролог с портретом – тоже был показателем. Самый высокий ранг предназначался для почивших в бозе руководителей страны – все газеты выходили с траурными страницами.
Вот и решали в ЦК, какого некролога заслужил писатель Владимир Тендряков. Время шло, жена дома нервничала, она ушла в отпуск, мы ехали по  путевкам –  отправлять  ее одну, а потом самому добывать билет на следующий день? Наконец, я сказал Верченко:
- Юрий Николаевич,  больше не могу ждать – опоздает на поезд жена, опоздаю и я.
Грузный Верченко,  обливавшийся летом потом, тяжко вздохнул, взглянул на меня как на предателя, позвонил Альберту Беляеву в ЦК.
-  Вот и Ольшанский меня покидает, на поезд с женой опаздывает, - неожиданно обидчивым и жалобным голосом  заговорил он, пытаясь по этой причине узнать, как идут дела с согласованием некролога в верхах. А сам махнул мне, мол, уходи, уходи, без тебя  обойдемся…
Юрий Николаевич Верченко – целая эпоха в истории Союза писателей СССР. Кстати, у его была привычка механически конспектировать все разговоры с посетителями – эти записи, если они  сохранились,  уникальный кладезь для историков литературы.  Отношение к нему со стороны писателей неоднозначно, быть оргсекретарем  «большого союза» и всем нравиться – такое в принципе невозможно. На него каждый день сваливалось огромное количество проблем, а писатели – большие мастера обострять их,  и я  могу лишь догадываться о том, каким великим долготерпением обладал этот незаурядный человек. Однажды я не успел открыть дверь его кабинета, как Верченко швырнул со стола какие-то папки  в мою сторону с возгласом:
- Больше не могу! Надоели!
Я тут был не причем, Юрия Николаевича достали до моего появления. Но я попал в двусмысленное положение: Верченко не в настроении, а суюсь со своими проблемами. Но он взял себя в руки,  произнес миролюбиво:
- Присаживайся.
Однажды Верченко преподал мне  урок. На одного писателя написали «телегу» два известных академика, при этом один из них отбил у него жену. В письме этот нюанс не упоминался, а с возмущением сообщалось, что писатель препятствует размену жилплощади, не отдает бывшей супруге какие-то картины. Письмо было на контроле «большого союза», поэтому я и докладывал Верченко, не скрывая явных симпатий к обиженному собрату по литературному цеху.
- Он  мужик или нет? – спросил вдруг Юрий Николаевич.- Разве прилично писателю спорить из-за каких-то метров, каких-то картин? У него есть достоинство  или нет? Если он мужчина, то должен уйти и всё. Ему же книги писать надо, а не заявления в суд. Изменила жена – значит, сам виноват…
Верченко неожиданно перевел рассмотрение письма в сугубо нравственную плоскость, сделал конфликт предметом писательского достоинства и чести. Я понял тогда, что он именно этими критериями и руководствовался, разгребая кучи всевозможных  литературных и окололитературных проблем. К большому сожалению, он был очень больным человеком,  не дожил до того времени, когда единый союз писателей распался, а лжереформаторы превратили писателей в самые бесправные существа. Был бы жив Верченко, он бы такого не допустил – так считают многие писатели. И это мнение можно считать лучшим ему памятником.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>