Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала


67
За несколько дней до смерти К.У. Черненко  я принимал  в Московской писательской организации  известного доктора  Бутейко. Он попросил  организовать встречу с писателями, против чего ни у кого не было возражений. У Константина Павловича все лицо было в свежих шрамах, как он объяснил, выходили осколки стекла – результат происков конкурентов и недоброжелателей. В разговоре он намекнул, что был у Черненко – не знаю, его позвали или он сам туда напросился, но тогда мне подумалось, что мы накануне крутых перемен.
Когда Черненко умер, я сказал работникам «Московского литератора»:
- Вот теперь всё и начнется.
Потом Елена Черникова, ставшая хорошей писательницей, несколько раз с удивлением говорила  мне о том, что когда началась перестроечная кутерьма, она часто вспоминала мои слова. Вообще-то, и к гадалке ходить не надо было: кремлевские мастодонты большей частью вымерли, народу надоели траурные дни, в стране всё одряхлело, поэтому без серьезных перемен не обойтись. Но никто не знал, что к власти придет безответственный болтун, начисто лишенный какой-либо государственнической интуиции, не  представлявший последствия ни единого своего шага. Да еще  полюбивший шумные камлания  на Западе: «Горби! Горби! Горби!» Чем больше его там любили за уступки, тем  больше презирали в собственной стране.
Времена стали такими быстрыми, что Феликс Кузнецов не успевал вносить изменения в свои публикуемые материалы. Однажды его на каком-то мероприятии уличили в том, что он в журналах опубликовал прямо противоположные оценки. Феликс Феодосьевич – большой мастер по части впаривания присутствующим своих оригинальных мыслительных продуктов. И стал рассуждать о неизбежности для  руководителя некоего ролевого сознания. Дескать, какова должность, таково и сознание. Генеральная линия требует изменения мнения – завсегда, пожалуйста. В романе «Стадия серых карликов»  руководитель  литературного процесса Феникс  Фуксинович представлен как последователь  рулевого сознания, то  есть сугубо бюрократического, руководящего. Конечно,  если бы я не работал бок о бок с Кузнецовым, у меня не появился бы такой герой.  Да еще с именем – Феникс, что  означает нескончаемое возрождение, ну а фуксин -  разновидность красной краски. К слову, я в этом случае был недалеко от пророчества: проработав много лет директором Института мировой литературы имени Горького и уйдя оттуда по достижении предельного возраста, Феликс Феодосьевич вдруг возродился в качестве первого секретаря Международного содружества писательских союзов, правой руки почти столетнего С.В. Михалкова. Нет, чтобы там ни утверждали коммунистические или буржуазные идеологи, они вечны! Хотя с Михалковым у меня были  всегда добрые отношения, и время не  умалило моего глубокого уважения к нему и к тому, что он делал и делает для писателей.
Меня всегда поражала в Кузнецове уверенность в том, что вокруг него сидят исключительно глупцы, которые ничего не понимают. Надо заметить, что особой смелостью Феликс Феодосьевич никогда не отличался. Вышло горбачевское постановление по пьянству. И надо же было такому приключиться: сотрудница аппарата Наташа З. накануне перебрала в ресторане. Надо сказать, что писатели, обзаведясь денежкой,  приглашали отпраздновать свою публикацию  девчонок из аппарата Московской организации. Кузнецов тут же собрал секретариат и настоял на немедленном увольнении З. Кто бы упрекнул его в мягкотелости? Да неужели никто не знал, какие нравы у писательской братии? Впрочем, увольнение З. пошло на пользу – много лет она на хорошей и высокооплачиваемой работе. И меня лукавый дернул опубликовать в те дни в «Московской  правде» статью «Освобождение от рабства», где я призывал отказаться от спиртного, придти в себя, защищал семьи пропойц, предлагал заставлять их отрабатывать штрафы на общественно-полезных работах, выступал против повышения цен на водку, но последнее как раз из статьи куда-то исчезло.
Я всё больше и больше на заседаниях секретариата саркастически улыбался, слушая первого секретаря. К тому же для него я стал «хромой уткой». Он, видимо, считал меня человеком, близким к группе Черненко, поэтому предпочитал заменить меня на более полезного секретаря.
Вскоре и кандидатура нашлась – Вячеслав Шугаев. Познакомился я с ним на семинаре молодых писателей Восточной Сибири и Дальнего Востока в Иркутске в 1974 году. Он показался, что называется, своим парнем. Потом он как-то приехал в Москву и рассказывал нам, как в буфете  «Литературной газеты» ему устроили публичную выволочку за русофильскую позицию. Как показало будущее, такое происшествие он вероятнее всего придумал исключительно для молодогвардейцев. К тому же, он жаловался на притеснения и  в Иркутске.
Вадим Кузнецов и я задумали перетащить его в Москву. Но как? Для аппарата ЦК комсомола, где могли дать прописку и квартиру, он был староват. Оставалась  единственная возможность – утвердить его на должность заведующего отделом центрального  комсомольского издания, поскольку такая должность являлась номенклатурной и работник, занимающий ее,  обеспечивался пропиской и  через какое-то время – жильем. Прожужжали уши Ганичеву, а затем, когда в журнале «Молодая гвардия» освободилась должность  заведующего отделом прозы  - и Владимиру Фирсову, ближайшему другу главного редактора Анатолия Степановича Иванова,  по чьим романам были сняты культовые фильмы «Вечный зов»  «Тени исчезают в полдень». Фирсов – известный мастер  переиначивания  названий, имен и фамилий. Директора издательства Десятерика он называл не иначе как Червонец.  Видимо,  без него не обошлось переименование в нашей среде  фильма в «Вечный зёв» и отчества автора – в Стаканыч.
Анатолий Иванов согласился, но поставил условие, что Шугаев должен будет отработать в журнале три года, от звонка до звонка. И ему пришлось отсидеть там этот срок, хотя Иванов к нему относился не лучшим образом. Недавно я в Интернете  нашел утверждение, что Шугаев был яростным борцом с антисемитизмом. Но я его знавал  совсем иным – разумеется, на словах. В действительности же он был ни антисемитом, ни  русофилом, ни русофобом, а попросту литературным карьеристом, мимикрирующим под самую выгодную окраску. Стаканыч, видимо, его раскусил до самого донышка.
Не успел Шугаев появиться в Москве, как тут же под Загорском купил в деревне дом, обшил вагонкой. Кузнецов и я безуспешно искали избы по Подмосковью, а Слава  решил дачную проблему сходу. Когда образовалось садовое товарищество «Московский писатель», Шугаев продал дом под Загорском и  одним из первых построил  дачу, которую тоже впоследствии продал. Он был способным писателем, но уж очень оборотистым.
Никогда не забуду, как Вячеслав однажды вытащил меня за рукав из ресторана в ЦДЛ в коридор, поближе к выходу на Поварскую улицу, и чуть ли не заикаясь, стал говорить:
- Саша, извини, меня. Но понимаешь, это любовь, она выше моих сил…
Я не мог понять, почему Шугаев вздумал передо мной извиняться, пока он не упомянул  свою жену Элю, с которой вынужден был расстаться.
- Слава, чего в жизни не бывает… - разводил руками я, не зная толком, что же произошло.
- Извини, старик…
- Да с какой стати ты  извиняешься…
- Ну, как же, ты…
-А-а, ладно…
Вячеслав, видимо, считал себя виноватым передо  мной, как одним из устроителей перевода его семьи в Москву. Сцена в коридоре, признаться честно, меня тронула. Любовь – так любовь, ту ничего не попишешь. Не знал я, что он  породнился с внучкой, если не ошибаюсь, Зинаиды Райх и Всеволода Мейерхольда. Никогда  меня не интересовало, кто на ком женат. Но я знал  прежнюю жену Шугаева Эльвиру, женщину яркую и своеобразную. Говорили, что она гуранка – так называются потомки смешанных браков забайкальских казаков и бурят.
Однажды Эля пришла ко мне в Госкомиздат и заявила, что она желает стать заведующей редакцией  серии «Жизнь в искусстве». Ситуация сложилась пикантная. Она бывшая жена моего  то ли друга, то ли приятеля, не знаю, как тут и выразиться. Я должен ей сочувствовать, иначе сочтет, что  плохо отношусь к ней из-за Шугаева. А какие у них отношения – я ни слухом, ни духом. Пришла она к своему знакомому, но и задала же задачку!
С  издательством «Искусство» я всегда был на «вы». Как чувствовал, что из-за него и уйду из Госкомиздата, откажусь от дальнейшей издательской карьеры. Да, я мог  своим решением назначить ее заведующей редакцией, но что из этого получилось бы? В издательстве работали редакторы высочайшей квалификации, а кто для них Эльвира Шугаева? Да ее там, несмотря на сугубо сибирский характер, скушают за полтора прикуса.
- Эля, ты должна понять: тебе надо договориться с руководством издательства. Без просьбы издательства назначать тебя на эту должность бессмысленно.  Не хочу обрекать ни тебя, ни себя на неприятности. Что от меня зависит – помогу.
Но Эльвира больше не звонила и не приходила. Следующая встреча состоялась с нею в конце 90-х годов. Я принес в журнал «Москва» рукопись романа «Стадия серых карликов», отдал ее Виктору Калугину, заместителю главного редактора, но он ушел из журнала, а на его место пришла Эльвира Шугаева. Вернула роман под тем предлогом, что такая литература имеет право на существование (спасибо за дозволение!), но они сатиру не печатают. Читала она в действительности рукопись или нет, однако посоветовала обратиться к главному редактору. Только я не мастер подобного жанра. Нет так нет, нечего навязываться…
А Вячеслав стал делать карьеру в Московской писательской организации. Стал председателем бюро секции прозаиков, секретарем правления. Но ему захотелось стать рабочим секретарем, то есть  быть в штате и получать зарплату. Видимо, ставил не раз вопрос перед Кузнецовым, мол, я руководитель крупнейшего в организации творческого объединения, а Ольшанский всего лишь редактор газеты – это не мое утверждение, а реконструкция возможного варианта.
К тому времени Шугаев сдружился с Эрнстом Сафоновым, ставшим главным редактором «Литературной России». Как-то приехал старший брат Эрнста, мой сокурсник по институту Валентин Сафонов, который без всяких подходов спросил меня с осуждением:
- Ну что, стал служить им?!
В переводе на бытовой  литературный   язык это означало, что я стал служить евреям. Я отнес это выходку на счет горячительного,  к  которому Валентин успел изрядно приложиться. А надо было бы задуматься: от кого у него такое мнение, если не от Эрика? Друг которого стал, кажется, еврейским зятем? Стало быть, и Шугаев разносил слухи, что я служу евреям?
Интересно, а что говорили обо мне Сафонов и Шугаев  зам. заву отделом культуры ЦК КПСС Альберту Беляеву – об этой встрече вскоре мне стало известно, однако без подробностей.
Развязка этой интриги произошла 14 ноября 1985 года, на отчетно-выборной конференции Московской писательской организации. Передо мной номер газеты «Московский  литератор» за это число. Во время отчетного доклада Кузнецов потрясал перед делегатами газетой, утверждая, что тут редакция допустила крупную ошибку. Это был обычный его прием впаривания в мозги какой-нибудь выгодной для него информации. Я решительно не понимал, в чем дело. Мне надо было встать и спросить Кузнецова, а где именно ошибка?
Перечитал газету от корки до корки и только тут понял, что Кузнецов имел в виду. На четвертой полосе был напечатан некролог по поводу смерти писателя Василия Чичкова. Некролог был напечатан в «Литературной России», редакция «Московского литератора» один к одному перепечатала его, в таких случаях даже набор  «Литроссии» использовался. В некрологе, подписанным Гришиным, Демичевым, Зимяниным, Яковлевым, Шауро, Лапиным, Пастуховым, Марковым не было фамилии Кузнецова. Поймать бы за руку  Кузнецова, талдычащего: «В газете крупная ошибка!», предъявить ему номер «Литроссии», откуда перепечатан некролог, но я не придал этому значения. А вот когда вместо меня избрали рабочим секретарем В.Шугаева, то  было уже поздно выяснять истину. Ситуацию с некрологом они использовали как наперсточники.
Потеря была небольшая: зарплата смехотворная – 190 рублей, но было обидно, что со мной так обошлись. При тайном голосовании в состав правления из нескольких сот делегатов  против меня  проголосовали всего 13 человек – они, видимо, поверили Кузнецову. Написал письмо Лигачеву не столько о себе, сколько о нравах, царящих в при подборе кадров, в том числе и в Московском горкоме партии.  Потом мне и Верченко, и Селихов, и Колов, и Самвелян говорили: «Ты хорошее письмо написал». На этом дело и закончилось. Через несколько лет, когда Лигачев будет уже не при власти, от его имени ко мне придет писатель Анатолий Салуцкий и попросит оказать помощь в продвижении книги его патрона за границу. Политическими книгами управление литературы и искусства не занималось, надо было обращаться в управление общественно-политической литературы. При  этом я предупредил Салуцкого: «Толя,  дело это совершенно дохлое».
Феликс Кузнецов явно нуждался  в поддержке либерального фланга – его не уставали упрекать за позицию по альманаху «Метрополь». Поэтому он  любовно называл Шугаева  «молодым руководителем  литературного процесса», чем немало потешал меня. Шугаев  вошел во вкус. Обнаглел. Одна деталь – появился он у нас на даче, не спрашивая разрешения, обошел комнаты на первом этаже, словно он, а не я был хозяином. Наталья моя была в шоке. Похвалился я перед ним одним редким растением, так оно в ту же ночь случайно исчезло. Это был совсем другой человек, совершенно не похожий на Славу Шугаева времен Иркутска и первых лет  московской жизни.
Потом была эпопея с претензиями на место первого секретаря правления Московской писательской организации. Опять он появился у нас на участке, на этот раз с Геннадием Машкиным. С Машкиным, с которым я не раз встречался в Иркутске, у меня были прекрасные отношения.
- Гена, - попросил я, - постарайся убедить Славку, чтобы он снял свою кандидатуру. Не изберут его, только опозорится.
Перед этим  сказал напрямик тоже самое Шугаеву.
- Ничего, изберут! – самонадеянно ответил он.
Не избрали. За него проголосовало меньше двадцати делегатов, тогда как только в бюро прозы входило около тридцати человек.
После этого Шугаев ушел на московское городское телевидение, вел публицистические передачи. Неудача его сжигала. В то время я знал, что он очень завидует Валентину Распутину – начинали вместе, у одного мировая слава, высокие премии,  звезда Героя Соцтруда, а кому-то даже руководство писательской организацией  не доверили. Но я не мог даже предположить, что Валентина Распутина он ненавидел. В результате всего этого Шугаев заболел туберкулезом, потом, кажется, раком и умер, не дожив нескольких лет до следующего столетия и тысячелетия. Сейчас это практически забытый писатель. Да и кто из нас нынче известный?
Когда я прочел Наташе  эту главку, она, как обычно, сказала:
- Ты никогда не разбирался в людях.
«Разбираться» в ее понимании, видимо, означает знать всё наперед. Увы, какое время, такие и люди. Время уж очень мелочное было, а люди, прошу прощения за неологизм, - мелкачи. Особенно обидно за Шугаева - измельчал он, убив свой талант завистью и ненавистью, честолюбием и жаждой успеха, превзойти Распутина любой ценой. Поучительная судьба, заслуживающая драматурга или романиста. А Распутин стал великим писателем, потому что у него болела душа не за себя, любимого, а за свой народ, из сопереживания и сочувствия людям сотканы все его произведения, страдания современников стали страданиями писателя - на этом окреп и развился его талант.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>