Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала


68

Середина 80-х  - время надежд. Общество жаждало перемен. Слово «реформы» приобрело магическую притягательность. Понятие «демократия» было незамедлительно приватизировано западниками-либералами, которое всё отечественное подвергли осмеянию и очернению. Ни история, ни традиции, ни очевидные достижения – ничто не могли остановить киллеров общества и морали. Они признавали только  западные ценности и тащили страну в так называемый цивилизованный мир. Потом появились в министерствах и ведомствах  американские и западные специалисты, которые, как видим на примере «консультантов» Чубайса, оказались шпионами из ЦРУ, да еще и мошенниками, контролировали процесс уничтожения  экономического, оборонного и морального потенциала страны.
Горбачев безустали болтал о каком-то  новом мышлении и общечеловеческих ценностях. Преподнес «подарок» стране: «разрешено все, что не запрещено». Иезуитская формула: старые законы не действовали, потому что были объявлены «совковыми», а новых – не существовало в природе. Можно было надеяться на сдерживающие моральные критерии, но и они подверглись осмеянию. Фактически общество оказалось без руля и ветрил, в правовом и моральном вакууме, ничем не ограниченное и ничем, кроме страсти топтать свое  прошлое, не объединенное. В таких условиях были развязаны руки у различных нечистых на руку дельцов и проходимцев, стала возрождаться организованная преступность.
Журналы, не только толстые, но и тонкие,  выходили гигантскими тиражами. «Перестройка» открыла путь на их страницы произведениям, которые запрещались безграмотными чиновниками, лежали в писательских столах или в архивах госбезопасности. В страну хлынул  поток  эмигрантской литературы – начался процесс объединения  литератур, не только русской, но и украинской, белорусской и других национальных литератур. Кроме того,  книжные прилавки запестрели обложками переводных книг западных писателей.
Всё это отодвигало текущую русскую литературу на задний план, еще недавно писатели, книги которых печатались огромными тиражами, оказались никому не интересными. В книжный бизнес ринулись криминальные и околокриминальные  структуры, которые отмывали  нечистые деньги, поскольку здесь можно было прокрутить огромные суммы за несколько месяцев. Тут уж стало не до морали и не до мастеров художественной литературы – пошел «дефектив», героизация  бандитов и т.д. Это стало ясно в начале девяностых, когда власть захватил Ельцин. А в середине восьмидесятых  народ испытывал прилив, видимо,  последний раз в своей истории, немотивированного ничем пафоса.
Естественно, пошли поиски виноватых. В них оказались КПСС и русский народ. Из 18-миллионного партийного монстра выделили самую виноватую часть – номенклатуру, чиновничество. В общем-то, посыл верный. Только слишком уж много было вранья, облыжных обвинений. Я уже писал о том, что коммунисты были разные. Не все они были шкурниками и мерзавцами. Напротив, в  партию отбирались самые достойные и перспективные люди, способные дело делать, работать с людьми, поднимать их на решение насущных проблем. Другое дело: как партия корежила этих людей,  втискивала в свое идеологическое прокрустово ложе, поступала с людьми не лучше компрачикосов, которые выращивали уродов на потеху публике.  Но отличать зерна от плевел никто не считал стоящим делом: задача состояла в том, чтобы устранить КПСС от власти, ликвидировать 6-ю статью Конституции СССР, закреплявшей за компартией роль руководящей и направляющей силы в стране.
Что же касается вины русских, то тут расчет основывался на том, что националистически настроенная элита в союзных  республиках взорвет Советский Союз изнутри. Устранение  КПСС от власти и подогрев националистических, русофобских настроений в нерусских республиках  привел к распаду СССР.
В те годы я выписывал киевскую «Литературную Украину» на украинском языке, в которой публиковались статьи о том, что Украина находится на первых, в крайнем случае, на вторых  местах не только в СССР, но и в Европе по  добыче угля, выплавке стали и чугуна, сбору сельскохозяйственной продукции, по машиностроению… Да, на Украине было сосредоточенно около 40 процентов экономического потенциала всей страны. Но было гладко на бумаге, на которой печаталась эта газета и ее единомышленницы. Им казалось, что как только они освободятся от России, то сразу заживут как европейцы. Когда же СССР не стало, Украина испытала самый большой среди всех республик обвал производства – оно оказалось никому не нужным.
Далеко ходить не буду, сошлюсь на мой родной Изюм. Тепловозоремонтный завод, который в советские времена выпускал сотни  восстановленных секций магистральных локомотивов,  потерял все заказы, кроме украинских. Приборостроительный завод имени Дзержинского, который выпускал самую совершенную технику для оборонки, космоса и народного хозяйства, перешел на выпуск… домашних люстр. Оптико-механический завод, через линзы которого взирали на мир не только жители нашей страны, но и стран Европы, как Восточной и Западной – только очковых линз в год там выпускалось 22 миллиона пар, сегодня похож на фрагмент картины «Герника». Разрушенные и разграбленные цеха, горы строительного мусора. На этих трех заводах работало по крайней мере тысяч двадцать человек, и все они стали безработными, разошлись и разъехались кто куда.
Осенью 1984 года на нашем участке развернулась стройка. Бригада, с которой я договорился, год водила  меня за нос, но к строительству так и не приступила. Фундамент сделали физики из института имени Курчатова – шабашничество у молодых ученых было не модой, а жизненной необходимостью. Залили они его так, как предыдущая бригада выкопала траншею – одна сторона на 30 сантиметров длиннее другой.
По участкам ходили комиссии, измеряли фундаменты и размеры помещений  в построенных домиках. У наших соседей – писателя Юрия Миронова и его жены Любови Леонидовны, микробиолога с мировой известностью, комиссия обнаружила 14 лишних квадратных метров. Прорабатывали их на собрании, требовали укоротить площадь, то есть веранду отпилить. Причем, комиссия состояла из наших же садоводов. Это чистой воды мазохизм -  притеснять таких же, как и ты, то есть притеснять себя во имя соблюдения каких-то норм, навязанных какими-то идиотами.
Очень хорошо иллюстрирует это  существующая в местах заключения игра. В столешнице делается дырка, через нее пропускается суровые нитки, которой каждый участник игры должен обвязать свои гениталии. Концы на столе перемешиваются, каждый игрок берет в руки одну нитку,  и по команде начинают тянуть. Причем, не жульничая, не ослабляя и не натягивая рывком. Нередко получается, что кто-то сам себе «отрывает» свое хозяйство. Веселье начинается тогда, когда  при  разборе, кто кому «отрывал», обнаруживаются именно такие невольные мазохисты. Варварская игра, но поучительная!
С огромным трудом, с помощью Володи Шленского, я купил несколько тысяч штук кирпича, чтобы  физики сделали цоколь. Надо было  делать его повыше, но политбюро правило в такой стране, где глина была в страшнейшем  дефиците. Неужели мозговая сухотка выжившим из ума старым пердунам  не позволяла родиться простой мысли о том, что народу надо помогать обзаводиться своим жильем, дачами, строиться? Неужели кирпичный завод – сложное производство? Просто власть и народ жили  так далеко друг от друга, что, казалось, на разных планетах.
Как только цоколь был готов, я поехал в Изюм и попросил помощи у брата. Приехала и сестра Раиса, со своим зятем Николаем Петренко. С ними и два строителя – Сергей Иванович со своим напарником.
Коробку возводили из двух домов – стандартного брусового и сруба. У одного брус 10х10 сантиметров, а другого – 17х17. Я обеспечивал стройматериалами, гвоздями, рыская по Москве и по Подмосковью, причем на общественном транспорте, так как машину пришлось продать – иначе на какие бы деньги строилась дача?
Лесоторговые магазины были пусты. Люди  чуть ли не с ночи занимали очередь, чтобы хоть что-то купить. Четвертая часть всех лесных богатств у нас, около ста миллионов кубометров каждый год сгнивает на лесосеки – цифры эти я хорошо знал. Почему же власти не могли организовать обеспечение людей стройматериалами? В военное время на пустом месте за два месяца налаживали выпуск самолетов, а в мирное были не способны увеличить производство лесопилок?
Как я ни старался, не мог купить паклю. А как класть брус без нее? Хоть покупай километр веревок и распускай на паклю. Но выход нашелся – в лесу на болотах рос мох сфагнум. Вообще-то в старину клали избы именно на мох – он пропускает и очищает воздух, во влажную погоду набухает, к тому же он антисептик. Между прочим, именно благодаря  мху в нашем доме никогда не бывает запотевших стекол, даже в том случае, когда на печке кипят несколько кастрюль.
За двадцать дней  каркас был возведен под крышу. Спасибо  Виктору Андреевичу и Раисе Андреевне, Николаю Петренко, Сергею Ивановичу и его напарнику – тогда они сделали всё, что могли.  На следующий год Сергей Иванович и его помощник сложили печь. Настоящую сибирскую, трехходовую, рассчитанную на крепкие морозы, поскольку Сергей Иванович родился в Сибири, а жить пришлось ему в Изюме. Моя жена каждый раз вспоминает их добрым словом, когда печка начинает давать тепло. Зимой от минус двадцать в доме до плюс двадцать пять требуется всего около четырех часов. Жена так любит печь, что внук даже ревнует наш тепловой «комбинат».
После мучений в мокром торфе, возни со стройматерилами,  ночевок с минимуом удобств,  я поехал с группой писателей во Францию в качестве руководителя. И вот сижу на переднем сиденье туристического автобуса, который идет по шоссе вдоль  Средиземного моря. Из кожи моих кистей еще не вымылась чернота грязи и торфа, еще не забылись приключения с добыванием стройматериалов, и вдруг автобус догоняет и долго едет за грузовиком, в кузове которого лежат аккуратнейшие пачки досок – двадцатка, тридцатка, половая доска. Каждая пачка в полиэтиленовом пакете. Как вспомнил, как я  покупал чудовищную по качеству якобы обрезную доску на обрешетку  крыши, то от обиды чуть не заплакал.
За руководство группой путевки продавались за полцены. В нашей группе практически все друг друга знали, поэтому  особых межличностных трений не возникало. Но каждый день надо было решать массу организационных вопросов. То, что в группе преимущественно писатели, принимающей стороной не особо учитывалось. Поэтому я не вводил строгий распорядок, если нужно куда-то человеку, пусть идет, но обязательно во столько-то должен быть в месте сбора.
В Марселе  поэт  Олег Дмитриев, его жена Наташа,  писатель  Теодор Гладков и я решили побывать в алжирском микрорайоне, как раз там, куда нам не рекомендовали и носа показывать, поскольку туда даже полиция не ездит. И вот мы пошли шеренгой по улице. Почти двухметровый Дмитриев, весом килограммов сто пятьдесят, Наташа, Гладков, которого из-за кожаной куртки даже на плац Пигаль сутенеры принимали за  комиссара полиции, ну и я, где-то в районе ста двадцати килограммов, медленно прошествовали по запретной зоне. Навстречу нам не попался ни один человек, мы не увидели ни  единого ребенка. Видимо, наша наглость обескуражила туземное население, и оно сочло за благо не вступать с нашей живописной командой в контакт.
Мы должны были лететь из Марселя до Парижа на самолете, но обслуга аэропорта забастовала. Сидим час, другой, неизвестность раскаляет нервы, ко мне то и дело подходят члены группы, чтобы узнать новости. Я  не волнуюсь, потому что беспокойство тут же  передастся группе. Выждав положенное время, иду с переводчицей к  администрации,  требую накормить группу обедом. Никаких вопросов. После обеда настроение  у моих спутников поднялось, а вскоре и последовало приглашение пройти на посадку. Конечно, мы безбожно опаздывали на парижскую встречу с активистами  общества «Франция-СССР», но ночевать будем не в зале ожидания, а в отеле.
Ко мне подошел писатель Анатолий Медников и сказал:
- Ну, Александр Андреевич, у вас и выдержка!
К Франции я остался равнодушным. Конечно, каждому литератору обязательно надо побродить по Лувру, иметь представление, что такое Елисейские поля, Латинский квартал, Монпарнас, побывать в центре имени Жоржа Помпиду на месте «чрева Парижа», съездить в Версаль, наконец, посмотреть на район будущего – Дефанс.
Но в память врезалось, как мы организовали поездку в Тарасконе на якобы мельницу знаменитого Тартарена. Или в Арле, где я ввел в шок банковских работников, предъявив им чек Госбанка СССР, но они навели справки, убедились, что такой документ имеет право быть, и выдали жалкие наши франки. Там же, в Арле, перед дворцом антипап, нас поразила игра одной латиноамериканской девушки на какой-то индейской дудочке, настолько  пронзительная, что Вацлав Михальский сбегал в наш автобус и вернулся оттуда с  шикарными янтарными  бусами, повесил их под наши дружные аплодисменты на шею музыкантше. Она от неожиданности растерялась, но зато не потерял самообладание какой-то хмырь – буквально на  наших глазах он снял бусы и спрятал в свой карман. Сюжет для небольшого рассказа.
В Париже мы ужинали несколько дней в одном и том же ресторанчике рядом с триумфальной аркой. Как-то к нам подсел пожилой человек и спросил на русском языке у меня:
- Вы руководитель этой группы?
И получив утвердительный ответ, попросил разрешения поговорить с нами. Да ради Бога.
Он представился одним из потомков князя Кропоткина. После ужина мы с ним  около часа прогуливались недалеко от нашего отеля. Долгое время он жил в США, где заработал пенсию, а потом переехал во Францию заработать и французскую пенсию - для этого ему надо было проработать 10 лет. Устроился в отеле «Амбасадор» - там у него была коморка  с электрической печкой и чайником, своя постель. Как водится, он вручил визитную карточку своего отеля, добавив при этом, что мы  у них не поселимся, поскольку у нашего не две, а четыре звезды.
В советские времена его родственников сослали в Казахстан, кое-кто из них жил в Сочи. С восхищением он рассказывал о недавней поездке в Россию. Его больше всего поразили цены. Набойки, поражался он, на ботинки обошлись всего в 50 копеек, а настоящая чугунная сковорода – неслыханное дело! – стоила всего один рубль. «Если вам так хочется жить у нас, то кто вам мешает переехать на родину предков? - спросил я у его сиятельства. – Американскую пенсию вы будете получать, ее вам хватит у нас за глаза». «Вот заработаю французскую пенсию, тогда и подумаю», - уклончиво ответил он. Недостаток по поводу дешевизны наше жлобье вскоре решительно  исправило, цены стали покруче парижских, так что, видимо, потомку князя Кропоткина не было смысла менять французское мыло на русское шило.
После ярко иллюминированного Парижа наша столица, со своим тогда скудным уличным освещением, казалась затаившимся городом.
Всю зиму я отделывал дачу. Выгородил помещеньице, поставил садовую печку, спал среди обледеневших стен. Строгал отделочную доску, что-то вроде широкой вагонки, но с таким безобразным шпоном, что я несколько месяцев исправлял работу бракоделов, пока однажды  не сбил с большого пальца кожу, пошла кровь, а боли так и не почувствовал. Я и раньше замечал, что в автобусе  хоть не поднимай руку – сразу начинается боль в предплечье. Оказалось, что у меня давно воспалились нервные корешки и пути к моим конечностях попросту выгнили. Пришлось ходить на физиотерапию в Литфондовской поликлинике, где мне восстановили чувствительность в руках.
Садоводы порой проявляли чудеса самоотверженности. Один сосед волоком таскал столбы от первой улицы, к которой был подъезд, до нашей  десятой. Он был жестянщиком, ему к физическим нагрузкам не привыкать. Но однажды Ирина Ковалева, которая работала редактором в издательстве  «Советский писатель», привезла по зимней дороге  трейлер кирпича – на дом, не менее 10 тысяч штук. Водитель вывалил груз набок и был таков. И Ковалева под ледяным дождем вытаскивала кирпичи  практически из канавы, носила на себе на свой участок – метров за пятьдесят, не меньше. Носила час, два…  пять часов, уже стало темнеть, а она всё носила. Я пошел и пригласил смертельно уставшую женщину погреться  чаем. Она за чаем немного пришла в себя и снова принялась за свою работу. Потом, когда уже совсем стемнело, пошла на автобус в деревню Алехново, чтобы в Истре сесть на  электричку и добраться домой в Москву. Не удивительно, что белорусский демократ Алесь Адамович влюбился в  эту героическую женщину, но  прожил с нею совсем ничего и вскоре умер.
Надо еще  заметить, что внутри товарищества не было дорог, электричества и соответственно воды. В дни празднования Победы приехала жена помочь мне с дачными делами и сообщила, что  на Украине взорвалось  что-то на атомной станции. С трудом я добился от нее, что это случилось в Чернобыле. У меня не было даже  радио на батарейках, чтобы оно не отвлекало меня от мыслей о предстоящей книге. В то время я прокручивал в голове эпизоды будущего романа «Стадия серых карликов», различные пометки,  иногда и куски диалогов записывал на широких щепках огромным карандашом и швырял в угол. Периодически разбирал свои «затеси»,  нужное переносил на бумагу, а сомнительное шло в буржуйку.
- Наташа, да это же ядерная катастрофа! – воскликнул тогда я, спустился  с лестницы и побежал к соседям, у которых  было радио.
Жена непонимающе уставилась на меня. Она впервые слышала, что там произошло что-то ужасное.
По своей преступной привычке никогда  не говорить народу правду руководство страны попыталось скрыть ядерную катастрофу. Но радиоактивные осадки  пошли по Европе, там подняли шум, и  нашим невменяемым правителям пришлось понемногу начинать говорить правду. Поразительно, однако Горбачев так и не поехал в Чернобыль. Что это – элементарная трусость, неуважение к народной трагедии или «новое мышление»?
Мне ребята из института имени Курчатова рассказывали, что зампред Совета Министров СССР некто Щербина перед катастрофой проводил совещание, на котором требовал повысить загрузку станций, поскольку у них около трети времени уходило на обслуживание реакторов. Выход он усматривал в социалистическом соревновании за наиболее полное использование мощностей. Аргументы, что у американцев чуть ли не половину времени  реакторы находятся на регламентных работах, на чиновника не подействовали.
Так вот этот Щербина, вернувшись из Чернобыля, поручил работникам института ядерных исследований имени Курчатова…. почистить ему костюм. Чинуша не имел малейшего представления о том, чем руководил? Он также  предлагал спустить в  пруд, где охлаждались отработанные воды в турбинах, пожарные катера и водой заливать… ядерный пожар. Об этом мне рассказывал генерал Н. Тараканов, который   был в то время заместителем начальника центрального штаба  гражданской обороны. В том же духе и забрасывали жерло реактора свинцовой дробью, собрав ее во всех охотничьих магазинах страны. Из реактора лишь поднимались тучи радиоактивной пыли.
Тот же Н. Тараканов, который  пробыл в Чернобыле три допустимых срока, как-то рассказал мне, что в институте Курчатова у него обнаружили в костях плутоний-238. Он шел по коридору расстроенный новостью, вдруг из-за двери своего кабинета выглянул  академик Александров, автор реакторов чернобыльского типа, и затащил Тараканова к себе.
- Смотри, генерал, - сказал академик, поставив ботинок на стул, поднял штанину, обнажив совершенно черную ногу. – Когда испытывали реакторы на подводных лодках, я схватил там сотни рентген. Давай-ка лучше выпьем – помогает.
И налил себе и гостю по стакану водки.
А первая леди страны в это время раздавала детишкам во Владивостоке конфетки. Взрыв в Чернобыле стал началом конца карьеры Горбачева, хотя он пудрил мозги народу, выкручивался из неблаговидных ситуаций, еще пять лет. После Чернобыля он не рискнул избраться всенародным голосованием на должность президента. Предпочел аппаратный способ, через послушное, как его тогда называли, красно-коричневое большинство в Верховном Совете СССР.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>