Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала

 

 

71
«Перестройку» я не принял сразу. Но потом мне померещилось, что  Горбачев чуть ли не святой, которому бячное окружение не дает развернуться. Когда поделился своими соображениями с Анатолием Кривоносовым на одной из совместных прогулок по Никулину, он дал такую уничтожающую характеристику политике Горбачева, что я как бы «проснулся». Но не до конца, а оставался словно в полудреме, в которой пригрезилось, что, наконец-то, настало и мое время. Глаза не стали фарфоровыми, из заднего  прохода не взревело революционное пламя, но всё-таки…
Возможно, было некогда вдумываться в тонкости происходящего, поскольку  полностью мои мысли и чувства поглощались работой над романом «Стадия серых карликов». Работа шла невероятно трудно. Идти проторенными путями, писать очередную  опупею, которых было множество,  я не мог. К этому времени был наработан инструментарий – прежде всего, свое понимание искусства и литературы, своя эстетика,  основанная на постулатах теории информации. До того, чтобы назвать всё  это  метареализмом, было еще далеко. До сих пор не понимаю, почему я всё это называю метареализмом - понятием, которое уже раз приказывало долго жить...
Не сюжет стал организующим стержнем произведения, а процесс осатанения общества. Нередко я попадал в тупиковые ситуации, но проходило время, и находилось художественное решение – наше подсознание, видимо, представляет собой сложнейший биологический компьютер, который помимо нашей воли и независимо от нас всегда находит решение. Надо только набраться терпения. Перевоплощение в образ Лукавого, а без этого нельзя  было обойтись, давалось также нелегко. Порой казалось, что схожу с ума,  а иногда приходил к таким выводам, о которых нельзя было и заикаться в романе.
Я писал роман, а он переделывал меня. Сейчас, двадцать лет спустя, это очевидно, а тогда я не понимал, что в моем сознании и душе происходит  очередная, к счастью, последняя, капитальная  переоценка, переналадка мировоззрения и убеждений.
Кем я себя мыслил? Прежде всего, художником-исследователем. Надо было художественно  освоить, следовательно, осмыслить и обчувствовать, то, что произошло с нами в самом кровавом и катастрофическом  для страны веке, не допуская ни над материалом, ни над собой никакого насилия, никакого нормативизма. «Косточка покажет», - в таких случаях говорила моя мать. Но я не чувствовал себя мебелью вроде зеркала, что приписал Л.Толстому «вечно живой» Ленин, который наградил человечество, как гонореей, примитивной и умозрительной теорией отражения. Художник не может безучастно «отражать» действительность, а тем более руководствоваться воззрениями какой-то группы, что в догматах «вечно живого учения» числится как принцип партийности. Художник – личность, в высшей степени индивидуальность, а не  мертвое зеркало и не промежуточная шестеренка в механизме политических игр. И он обязан сообщить миру то, что до него никто не говорил, а если говорил, то не так ярко, убедительно и заразительно. Л.Толстому неведомо было слово «радиоактивность», если бы он его знал, то заменил бы в характеристике искусства  понятие  «заразительности» на него.
Меня вела интуиция. Как  при написании рассказа «Сто пятый километр» я не понимал долго, что меня привлекает и все время ускальзывает от меня (а это была парадоксальная мысль о том, что технический прогресс разрывает межчеловеческие связи), так и в работе над «Стадией серых карликов» не шло в руки главное. Но  подсказала  сама «перестройка», которая давала примеры новых и новых благоглупостей. Я понял, что пишу антиреформаторское и антиперестроечное произведение. Роман-предупреждение, и это усилилось после того, как я возглавил управление литературы и искусства во Всесоюзном агентстве по авторским правам и стал сопредседателем советско-польской рабочей группы по сотрудничеству в области авторского права, что предполагало довольно частые поездки в Польшу. Там   с опережением в несколько лет можно было видеть, что будет в ближайшие годы у нас, естественно, с поправками на наши масштабы и невменяемость правящих кругов, настроенных антипатриотически. Последнее весьма существенно:  в Польше всё делалось во имя национальных интересов, во имя того, чтобы «Польска не сгинела», у нас же делалось всё во имя каких-то общечеловеческих ценностей, которые оказались прежде всего антироссийскими и антирусскими, антинациональными и антинародными. Речь шла о разрушении нашего государства – об круглосуточно говорили и писали так называемые «демократы», которые поддерживали националистические, читай антирусские настроения, в «братских» республиках. На подрыв СССР изнутри, то есть на «холодную войну», работали  многие структуры  США и их союзников – государственные и «общественные», колоссальные исследовательские и пропагандистские мощности, огромные финансовые ресурсы, поэтому было бы странным, если бы Советский Союз не распался.
Слово «революция» у меня давно вызывало аллергию, а Горбачев мыслил свою катастройку как продолжение революции. То есть, налицо было продолжение большевистской методы по преобразованию мира. Разница была в том, что большевики не затрудняли себя перед преобразованием мира его объяснением, а Горбачев под видом перестройки устроил в стране разгром без какой-либо стройки.
Когда я задумался над этим, то пришел к выводу, что  преобразованщина всего и вся – происки Сатаны. Бог создал совершенный мир, но люди под влиянием бесовщины так изуродовали его, что он перестал быть гармоничным, нуждается в новых и новых реформах. Путь в никуда. Люди должны вернуться к  божественной Гармонии, стало быть,  к Богу, как к Истине. Это не означало, что надо стать «подсвечниками», как народ прозвал чиновников, стоящих по великим праздникам толпами на почетных местах в  столичных храмах, а пройти  путь к Создателю честно и осмысленно. Когда я это осознал, то перестал ходить в церковь. Хотя раньше, при советской власти, вместе с Сергеем Семановым, никогда не бывшим атеистом,  ходил на Пасху на всенощную в Останкине… В результате внутренней работы, мучительных размышлений  я пришел к Богу. И с тех пор не приемлю в отношениях с ним никаких посредников – это мое самое сокровенное, моя опора «во дни тягостных раздумий», мое спасение и вдохновение.
Потом, когда роман будет закончен, мне станут говорить, что он напоминает «Мастера и Маргариту» М. Булгакова. Видимо, виной тому  имена и фамилии героев-поэтов  - Иван Бездомный  и Иван Где-то, а также то, что у Булгакова Воланд, а в моем романе – Всемосковский Лукавый. Но разница в том, что Булгаков заигрывал с бесовщиной, его Воланд с легкостью необыкновенной возбуждал в москвичах все  низменное, а Всемосковский Лукавый, во всяком случае, его первая модификация, сам  пришел ужас от того, на что способны его подопечные. То есть, осатанение по собственной инициативе населения шло как бы с опережением даже сатанинских планов. Поэтому-то он идет на соглашение с Главным Московским Домовым, что Зло должно быть Злом, а Добро – Добром, они не должны меняться местами, выдавать себя за другого. Иначе нарушится порядок вещей в этом мире. Объективно это, если не антибулгаковская позиция и антибулгаковское произведение, то нечто альтернативное.
И вновь придется нарушить хронологический        принцип  моих воспоминаний и  перейти к роману «Евангелие от Ивана», написанному через много лет после «Стадии…»  Я долго не приступал написанию его, хотя работа над ним не прекращалась. То и дело мысленно возвращался к своим героям,  вел «записной лист» к нему – так я называю  пометки, мысли,  образы,  диалоги, меткие выражения, которые накапливаю на  листах бумаги. История осатанения в первом романе не была завершена, не нашлось и убедительного выхода из него. Надо было преодолеть  бесовщину, она же воландщина, но как?
Невероятно, однако  второй роман дилогии «RRR» написался удивительно легко. Начинался трудно, никак не  разворачивалось действие, а потом вдруг пошли страница за страницей. Я не спешил, осаживал себя, а садился за стол – особого сопротивления материала не чувствовал. Это озадачивало и настораживало.  Сейчас я даже не могу вспомнить, как написалась та или иная главка! Пришла мысль: а, может, я вовсе и не автор  «Евангелия от Ивана», а всего лишь Публикатор? Зачем же я более пятнадцати лет тому назад ввел в первом романе такой странный персонаж? Неужели, уже тогда всё было предопределено? И Создатель испытывал меня трудностями  при работе над «Стадией…», наблюдал за мной, куда пойду? Кем стану?
Только после того, как дилогия была написана, перечитал «Мастера и Маргариту» М. Булгакова, комментарии в пятитомном собрании сочинений. И поразился тому, что я родился 12 февраля 1940 году, а на следующий день, 13 февраля, в последний раз Булгаков пытался работать над текстом романа. Случайность? Первый раз «ММ»  читал почти сорок лет назад – еще в журнале «Москва». Тогда он не произвел на меня особого впечатления, я не разделял всеобщего восхищения. Теперь же, были очевидны рыхлости и многословие романа, вызывало  протест всепобеждающее всемогущество Воланда.
В тех же комментариях прочитал, что Булгакова беспокоило  отсутствие музыкальности в тексте  романа. Адель Ивановна Алексеева, автор многих  произведений о художниках и музыкантах, прочитав «Стадию…», отдарилась своей книжкой «Звенигородская усадьба» и в дарственной надписи, в частности, написала: «Читая, я почему-то все время чувствовала ритм «Болеро» Равеля». Что стало полной неожиданностью для меня – Мориса Равеля никто не приглашал в оркестровщики «Стадии серых карликов»! Также случайность? Напротив, меня не один раз упрекали за то, что действие романа разворачивается слишком медленно, а я им отвечал: «Вы хотите, чтобы тягомотина всеобщего  застоя преподносилась в  ритме гопака?» Гармония – признак отнюдь не бесовщины. Следовательно,  Булгаков    был наказан дисгармоничностью своей главной книги за заигрывание с Князем тьмы?
После завершения романа началась новая полоса приключений с его изданием. Отнес в  издательство «Эксмо»  некой Надежде Кузьминичне компакт-диск, изданную отдельной книгой первую часть дилогию и в рукописи «Евангелие от Ивана».  Разумеется, никто не дал расписки о том, что рукопись  приняли. Больше года звонил  этой Надежде Кузьминичне, почему-то каждый раз называя ее как Крупскую - Константиновной, но как бы я ее ни величал, рукопись исчезла бесследно. Мадам заверяла, что такого у них еще не было, она обязательно найдется, но  «ищется» до сих пор. Тут нет никакой мистики – обычный постперестроечный бардак и полное бесправие автора. В издательстве «Терра» засомневались в коммерческой выгоде и предложили издать за свой счет. Нынче у нас, если не гарантирована прибыль в несколько сот процентов,  ни за какие коврижки нынче не станут издавать книгу.
Прослышав о затруднениях с изданием дилогии, один мой армейский   сослуживец позвонил и сказал: «Мы с женой решили дать  тебе денег на издание книги». Особенно стоит отметить, что  они люди глубоко верующие, что лишних денег у моих друзей нет, поэтому я принялся за поиски самого недорого издательства – им оказалось «Голос-Пресс»  писателя Петра Алешкина. Издали довольно быстро, хотя с текстом  дилогии издательский компьютер отказывался работать, а в Архангельске, где печаталась книга, выходило из строя оборудование. Но книга вышла практически одновременно с шумно разрекламированным  телефильмом по «ММ», приправленным  соответствующим  конъюнктурным соусом. И тут Александр Ужанков,  человек высокой духовной культуры, верующий также не по моде, а по велению души, истинный православный человек, выступает в «Литературной газете»  со статьей на два подвала «Коту под хвост», в которой впервые проанализировал ущербность  атеизма М.Булгакова и  его  романа. Там, где нет Бога, там Сатана – таким мне показалась основная мысль статьи. Я тут же позвонил Ужанкову, и мы целый день как бы сверяли свои мировоззрения. Поразило то, что мы, не видясь около двенадцати лет, ни разу не разошлись в оценке множества явлений. И еще больше убедился в том, что и статья Ужанкова – не случайность.
После выхода дилогии  я  как-то обратил внимание на то, что «Евангелие от Ивана» обладает чрезвычайно насыщенной и сложной метафористикой.  Метафора, как известно, художественный прием, состоящий в иносказании, в переносе смысла, свойства, характеристики одного предмета на другой. В сущности, метафора представляет  собой довольно сложное и неоднозначное явление, но это  язык искусства, язык литературы. Когда писал роман, то не задумывался ни о каких метафорах, ни о метонимиях, а  потом вдруг обратил внимание на них.
Прошу прощения, за слишком рискованные упрощения, но они неизбежны и необходимы для иллюстрирования  моих рассуждений. Вот поэт Иван Где-то с невероятным трудом поднимается по лестнице, ведущей к Абсолюту, то есть к Богу. Метафора. Встречается с Саваофом. В разговоре целая гроздь метафор. «Большая драка была за тебя, душу то есть, между Великим Дедкой и Всемосковским Лукавым», - сообщает Саваоф поэту. Воспринимается как метафора – большая драка шла  в обществе между  разными силами, олицетворяющими разрушительные реформы и охранительными традиции.  «Ты ведь захотел жить честно и праведно – вот и поживи так», - продолжает  Саваоф. Опять метафора, поскольку это воспринимается как желание интеллигенции, в том числе творческой, жить не по лжи. И что же?  Ивана Где-то живьем закапывают в могилу в халтурном гробу. Здесь две метафоры – ведь советскую литературу тоже в открытую хоронили, но хоронили в едва сбитом гробу.  На могиле Ивана Где-то собираются поклонники его таланта – тоже ведь метафора, у так называемой умершей советской литературы много поклонников. Иван Где-то приходит в сознание и вылезает из могилы -  и это метафора. Как и то, что он в растерянности,  много раз повторяет фразу «Куда я лез, а куда вылез?», то есть в метафорическом смысле  литераторы не имели представления, к чему приведет их желание изменить жизнь. В итоге даже в родной квартире Ивана Где-то  поселился его антипод и графоман Около-Бричко – и это также метафора, поскольку жизненное пространство литературы заполонили графоманы, а истинных поэтов принуждают к  жульничеству ради выживания. В данном случае Иван  не должен «воскресать», поскольку в России  любят  мертвых, а не живых… Фактически за желание жить честно и по правде Ивана Где-то начинает  преследовать милиция. Да и сама милиция в лице участкового Триконя, который задержал матерого бандита, он же, как выясняется, американский агент, вынужден скрываться в деревне у брата, не может в  условиях всеобщего осатанения исполнять свой долг честно. Более того, за такое исполнение наказывают, понижают в звании, как  подполковника Семиволоса. Вообще выживают из органов. Закон российского наоборота, о котором речь шла в первом романе дилогии, в действии.
Цепочку метафор можно продолжать до последней сцены, когда Иван Где-то после новой встречи с Саваофом с верёвкой на шее, стоит на цыпочках, иначе верёвка удушит, занимается  возрождением погубленных душ, витающих в небесном эфире, возвращает их на землю, людям. Это метафорическое прочтение задач литературы  и искусства в условиях воцарения Сатаны в душах соотечественников. Единственный выход из сложившихся условий.
Меня  удивило то, что из одной метафоры вытекает следующая, из нее – еще одна и так до конца романа. Я так не задумывал, так получилось само собой?  Полагаю, что это далеко не так. Налицо редкий прием, который можно назвать каскадом метафор, поскольку в поэзии существует каскад рифм: «Янка Купала с пьянки упала». Прошу прощения за ернический текст, но каскад рифм здесь  уникален. Иногда каскадом  называют набор метафор, но  мне представляется, что  каскадом можно назвать лишь те метафоры, которые вытекают друг из друга.
Более тридцати лет назад писатель Владимир Мирнев сказал мне о рассказе "В июне, после войны", опубликованном в "Огоньке": "Ты сам не знаешь, что написал". Не без иронии тогда отнесся к его словам. А сейчас часто вспоминаю их, находя в дилогии то, о чем я не думал, что как бы не писал. Последнее, что  на днях осознал: дилогия представляет  собой развернутую метафору возвращения отечественной литературы к Богу. Когда поэт Иван Где-то  первый раз встречается с Савафом, то он возвращает его на землю с наказом жить честно, как того сам пожелал. А не получилось. Почему? Да потому что не нашел Иван  настоящей дороги к Богу, он это осознает только с веревкой на шее. Это путь отечественной литературы в ХХ веке, возвращение в лоно подлинной духовности. Ведь литература, как одно из духовных дел, возникла  не по дозовлению начальства, а по воле Божьей, она от Бога, и теперь, как бы завершается двухтысячелетний цикл тем, что она возвращается к Богу.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>