Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала


9

Жизнь постепенно налаживалась. Отменили карточки. За хлебом стояли огромные очереди. Новых магазинов никто не открывал, наверное, для создания впечатления, что хлеб почти всегда в продаже есть. Люди занимали очередь в четыре-пять утра, магазин открывался в семь или восемь часов - давка страшная. Такие очереди были только в горбачевские перестроечные годы за водкой.
Мать освоила новую культуру - табак. Его надо было пасынковать, что преимущественно было моей обязанностью. Я маленький, мне хорошо видно, где в пазухах листьев завязываются пасынки. Потом заготовляли готовые листья, сушили их. Сушили и стебли, поскольку мы выращивали не столько табак, сколько махорку. Помню деревянную кадку, в которой специальным секачом рубились до состояния опилок стебли и черешки листьев. В хате столбом стояла табачная пыль, все пропиталось махорочным запахом. Не удивительно, что я начал курить с первого класса, и курил почти полвека, страдая жутким бронхитом курильщика. Однако выращивала мать табак всего года два или три - курево появилось в достаточных количествах в магазинах.
Табак был технической культурой, и выращивание его считалось незаконным. Продажа табака расценивалась как спекуляция, а чтобы доказать, что это не спекуляция надо было признаваться в его выращивании. Поэтому мать предпочитала продавать курево мелким оптом, то есть спекулянтам.
Все время повышались старые и придумывались новые налоги. Послевоенных налоговиков разве что переплюнули ельциноиды. Налогом облагались фруктовые деревья, кусты, домашние животные. С каждого поросенка надо было в обязательном порядке сдать шкуру, поэтому кусок сала со шкуркой было великой редкостью. Вместо коз у нас появилась корова Зорька - каждый год надо было сдать 400 литров молока определенной жирности. Поэтому нередко мать наливала две стеклянные четверти молока, тогда нынешних трехлитровых банок не было, ставила их в кошелку и отправляла меня на пункт сдачи молока - в соседнее село Капитоловку. Два-три месяца тянулась эта волынка, пока мы не рассчитывались с государством. Потом излишки молока, сметану или творог мать продавала на базаре.
Но какими трудностями все это оборачивалось! Корове на зиму надо было заготовить сено. А где? Ведь все вокруг колхозное... Если поймают с косой или вязанкой травы - тюрьма обеспечена. Казалось бы, если люди платят тебе налоги натурой, молоком, так помоги же им держать животных. Нет, большевики, хотя и попивали наше молоко, частнособственнические инстинкты пресекали в зародыше. Нас спасала полоса отчуждения железной дороги. Там и пасли мы свою Зорьку, боясь, что она начнет щипать колхозную траву. А луг, если разобраться, был деда-прадеда. Сено мы покупали на базаре, наверное, у лесников, которым выделись покосы.
Вся наша окраина боялась и ненавидела обходчика по кличке Безрукий. Он был капитоловским, колхозное охранял как верный пес. Много горя он принес людям: увидит, что корова пасется не там, потащит ее на колхозный двор. Попробуй корову оттуда забрать! Или поймает с мешком травы для кроликов - штраф! Однажды он сторожил колхозную бахчу, так мы ему в шалаш подложили снаряд и подожгли. Шалаш сгорел, а снаряд, к сожалению, не взорвался.
Государство и большевики призывали служить им честно и преданно. Однако были созданы такие условия жизни, что по-настоящему честным человеком оставаться никто не мог. Рядом Донбасс, а уголь, да и то орешек, то есть спрессованную угольную пыль, начали продавать только при Хрущеве. А топить-то печки надо. Чем? Меняют шпалы на железной дороге - тащут старые шпалы. Падает уголь с вагонов, когда они трогаются, люди ходят с ведрами. Собирая уголь, погибла будущая теща брата Виктора, оставила совсем малолетних детей. Наиболее отчаянные сбивали жердями уголь с вагонов на полном ходу. Это занятие даже имело свое название - гартовка. Опасное занятие для жизни и личной свободы. Из завода вывозили шлак в тупик - люди выбирали несгоревшие угольки. В лесу собирали иголки и шишки. И рубили деревья, поскольку в лесничестве дрова можно было получить по наряду, а наряд можно было добыть в рай- или горисполкоме - процесс, сравнимый с добыванием иголки, на кончике которой таится смерть Кощея Бессмертного.
Мать билась, чтобы одеть, обуть и прокормить нас, как рыба об лед. Родители, сколько я их помню, всегда ссорились. Мать любила отца, а он все-таки, наверное, любил свою австриячку. Скандалы возникали почти каждый день. Мать упрекала отца в том, что для него наша семья чужая, что лучше бы он уехал к своей австриячке - все знали бы, что отца нет. Надо сказать, отцовскими чувствами мой родитель явно не пылал.
Он был сезонным рабочим. И привычка к сезонности у него въелась в кровь. Зимой он, редко ссужая мать деньгами, отдыхал, ходил на охоту. А мать вкалывала и заставляла вкалывать нас. К примеру, с первого класса у меня была норма - сплести одну кошелку в день. От этого плетения у меня на всю жизнь указательные пальцы искривлены в сторону от больших пальцев. Это от шпагата, в который указательными пальцами вплетался рогоз. Для того, чтобы вплести конец рогозины, нужно было надавить на него пальцем, вытащить из-за следующей шпагатины. И так миллионы раз. От этого пальцы и деформировались.
Этот проклятый мною в детстве рогоз нужно было заготовить за железной дорогой, на Змиевском - название места по фамилии бывшего владельца. Сосновый лес на песчаных буграх, нависших над нашей окраиной, называются Моросивським лесом - был такой помещик Моросовский. А на Змиевском были небольшие озера, со временем превратившиеся в болота. Вот там тайно, нередко по пояс в воде, мы и резали рогоз. Причем в определенной стадии спелости, иначе, как его ни запаривай, он будет ломаться. А если поспешить, то рогозины будут тонкими и плести из него кошелку одно мучение.
Нарезанный рогоз вытаскивали на берег. Там же избавлялись от многочисленных пиявок, которые пытались впиться в ноги даже через штаны. Но они все равно оказывались в резиновых сапогах. Рогоз связывался в снопы, и мы несли их, тяжеленные, домой самыми скрытными (а вдруг Безрукий застукает!) путями. Дома раскладывали для просушки вдоль цоколя хаты и затем прятали на чердаке.
Между прочим рогозом издревле в наших краях крыли крыши. Я не видел особой разницы между соломой и рогозом в качестве материала для крыш и считал их признаком бедности, пока не увидел на родине Шекспира в Стратфорде-на-Эйвоне камышовые крыши, так напоминавшие наши, но обтянутые оцинкованной сеткой-рабицей. В Англии я видел такие крыши и на вполне современных жилищах. Поскольку летом я спал не в хате, а на чердаке, то по своему опыту знаю, что под такой крышей не жарко и не холодно - она как огромное теплое одеяло. Ни один современный кровельный материал  рогозу и в подметки не годится. С точки зрения экологии камышовой крыше вообще цены нет.
Когда моя сестра Раиса окончила техникум и уехала по направлению в Ровенскую область, скандалы между матерью и отцом стали еще ожесточенней. Нет худа без добра: слушая бесконечные перебранки родителей, я получал уроки логики диалога, умения употребить очень острое и яркое выражение. Такие же уроки можно было получать весной на нашей улице, когда соседи вдруг начинали ссориться по малейшему пустяку, а потом подавать заявления в суд по поводу оскорблений.
Мать решила уехать со мной к Раисе. Виктор, который в то время работал вместе с отцом в малярке на мебельной фабрике, стал на его сторону.
Вообще брат мать недолюбливал. Когда ему было лет восемь-девять, у него стала болеть спина чуть выше поясницы. Может, это был вывих диска или какое-то костное заболевание. В Изюме врачи не смогли помочь, и тогда мать поехала в Харьков к какому-то профессору. Должно быть, профессору кислых щей, поскольку тот решил Виктора полностью заковать в гипс. Он ведь продолжал расти, боль усиливалась, брат кричал от нее день и ночь. Но авторитет профессора был для матери непререкаем. Тогда она тайком посетила в Красном Осколе священника, все его звали исключительно Иваном Ивановичем -  он славился как очень искусный врачеватель.
- Немедленно освободи ребенка от гипса, - сказал он. - А весной собирай любые, полевые или луговые, цветы, какие только увидишь, заваривай их и парь в отваре своего сына.
Она так и сделала. Виктор повеселел, мать его парила и парила в цветочном отваре. А осенью вдруг он сказал:
- Мам, у меня на спине какой-то прыщик выскочил.
Из этого прыщика вышел стакан гноя. От всей этой истории у брата осталось небольшое искривление позвоночника - подарок харьковского профессора.
Но брат недолюбливал и меня. Наверное, ревновал или считал меня соперником - Бог ему судья. Но очень полюбил моего сына. Должно быть, закон какой-то компенсации.
Так или иначе, но вскоре мать подала на развод. Но какой развод, если официально отец и мать не стояли в браке? Тогда на раздел. Судья спросил меня, с кем я хочу остаться. Конечно, с матерью.
Она продала какие-то вещи, чтобы собрать деньги на билеты и мы пошли на станцию. Нас провожала только собака Аза. Мы попрощались с нею и сели в вагон. Когда поезд тронулся, я в окно увидел, что собака бежит за нами. Сердчишко мое сжалось от боли.
Потом, когда мы вернулись из Западной Украины, нам сказали, что Азы после нашего отъезда не было дома несколько дней. А за три дня до нашего возвращения она пропала навсегда.

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>