Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Содержание материала


10
Меня в поезде сильно укачивало, поэтому я не смотрел в окно, а преимущественно находился в тамбуре. Запомнил лишь Днепр и Киев, лежавший все еще в развалинах. В Новоград-Волынском мы сделали последнюю пересадку на Коростень, а там нас на подводе поджидала Раиса. Предстояло ехать еще около шестидесяти километров до местечка Межиричи, а потом еще два километра до села Заставье, где находилось лесничество, в котором сестра работала помощником лесничего.
Квартировали мы у Жуковских, которые, кажется, были поляками, однако называли себя украинцами - иначе их бы выселили в Польшу. У нас был отдельный вход, комната и своя кухня. Хозяева нам не докучали, относились к нам подчеркнуто благожелательно, чему, как я выяснил спустя много лет, были особые причины. Не знаю, правда это или нет, но мне сказали, что за стенкой жил с нами под одной крышей какой-то бандеровский начальник, поэтому мы остались в живых.
Лес кишел бандеровскими бандами. Лесничий Бормотько горькую пил страшно. Напьется, бегает по двору лесничества и стреляет из нагана в воздух. Поэтому все лесничество было на руках сестры, поскольку лесничему и деньги нельзя было доверять: в кассу заглядывала и его жена, и старший сын. Сестра же моя была беременна. Заканчивая учебу, вышла замуж за студента своего же техникума Николая Василько, которому надо было учиться еще год. Когда мы приехали, она была уже на шестом месяце. Мы приехали к ней в декабре, а в апреле родились две девочки - Вера и Надя. Две недели отпуска до родов и две после них - вот и вся сталинская забота о счастливом материнстве и детстве.
В школе, куда я заявился в фуфайке, стеганых валенках-бурках с галошами-шахтерками, меня сразу назначили председателем совета пионерского отряда нашего третьего класса. Мои возражения, что я вообще не пионер, во внимание приняты не были. Меня действительно в Изюме не принимали в пионеры по причине ненадлежащего поведения. В них я мог вступить лишь через труп Людмилы Захаровны, который я едва, как она считала, не организовал. А тут сразу же - в пионерское начальство.
Как правило, я ходил в школу с сыном лесничего Вовкой. Он был беленьким, бледненьким мальчиком. Я с ним играл, но так и не сдружился. Ибо я был «советом» - так западенцы называли всех, кто приехал с Востока. В Изюме я учился в русской школе, а в Межиричах - в украинской. Поэтому поначалу, скажем, на уроках арифметики использовал русские понятия, чем немало потешал одноклассников.
Из школы Вовка Бормотько никогда не ходил со мной - потому что юные бандеровцы почти каждый день пытались меня поколотить. Иногда это им удавалось, но зато я каждого отлавливал поодиночке и бил, пока не слышал слов о пощаде.
Надо сказать, что колотили меня вообще-то не только потому, что я был «советом». Ребята боялись ходить в пионерских галстуках, даже носить их в портфеле. А я каждое утро становился в дверях класса и не пускал тех, кто приходил в школу без галстука. В случае сопротивления давал и по шее. Конечно же, мне надо было быть помягче, но я с ними был в состоянии войны. Я не понимал того, что они отказывались даже брать ученические удостоверения (не представляю, зачем они были там нужны вообще!) лишь потому, что там стояли две таинственные буквы МП. То есть место для печати. Они же расшифровывали это как «мы пионеры».
Рядом с лесничеством стоял дом попадьи Шумской. И сестра вначале жила у нее, кажется, и мы первые дня два тоже жили там. Матушка Шумская была очень старой, она не ходила, все время сидела в кресле-каталке. Сын ее, отец Василий, если не ошибаюсь, был благочинным и имел приход где-то неподалеку от Межиричей. Мать моя сдружилась с матушкой Шумской, как только удавалась свободная минутка, бежала к ней. Надо сказать, что Шумская ко мне относилась хорошо, угощала всякими вкусностями. Это была семья православных священников и, как я понимаю, у нее были сложности не только с советской властью.
Я не любил появляться у Шумских. Не только как пионерское начальство, но и потому что там жил один из моих заклятых врагов - пятиклассник Валька Бычко. Он приходился внуком матушке Шумской, может, вообще не был никаким внуком - времена были непростые. Валька был откормлен, румянец на всю щеку. Одевался он во все новенькое и красивое - куда там мне со своими галошами-шахтерками. Ко всему прочему один был рваным - в результате сражений.
Стоя в компании таких же откормленных, он нередко позволял насмехаться надо мной, обзывать «советом краснопузым» и т.д. Однажды я не стерпел, набросился на него, пустил ему из носа обильную юшку, сбил с ног и потребовал:
- Сдаешься?
Он упрямо мотал головой. Я дал еще по пухлой морде.
- Сдаюсь, - вымученно выдавил из себя он.
Я встал и, не оборачиваясь, пошел прочь. И вдруг тупой удар по голове. Сзади стоял Бычко с подковой в руке и злорадно ухмылялся. Мне стало дурновато, опасаясь потерять сознание, я все-таки удержался на ногах. Струйка крови теплым ручейком потекла за ухом - Бычко испугался и убежал. Потом, сталкиваясь один на один, я его бил, чем попадя. Бывало, что и он одерживал победу - все-таки он был старше на два года, да и кормежка у нас была разная. Но я его ненавидел, и он стал всячески избегать столкновений со мной. Ненависть была такой жгучей, что я почти его фамилией наградил даже героя романа «Стадия серых карликов».
Надо сказать, что я за всю жизнь столько не дрался, сколько за полгода в Западной Украине. В моем лице они усматривали представителя той ненавистной им жизни, которую им насильно навязывали. Я же должен был защищаться.
Каждый вечер сестра шепотом рассказывала о зверствах бандеровцев. Там вырезали семью «советов», там сожгли, сварили в кипятке... Фининспектора изрубили на мелкие части и утопили в реке. Она и меня ругала, советовала вести себя потише, не ходить вызывающе по улице с красным галстуком. Вместе с матерью она пыталась даже затащить в церковь, но я наотрез отказался.
Жили мы на одну лишь получку сестры. Если память не изменяет, это что-то около четырехсот рублей. То есть на четыре рубля по курсу после денежной реформы 1961 года. Зарплата у лесников была совершенно мизерная. Нередко мы голодали, ожидая зарплаты.
Никогда не забыть, как сестра дала мне последние копейки, чтобы я на них купил несколько крошечных леденцов. Чтобы было во что макать пустышки для девочек. Были когда-то леденцы величиной с пуговичку. Я купил штук десять леденцов, завернул их в бумажку и положил в нагрудный карманчик сорочки. Стояла теплая погода, и к моему ужасу, леденцы стали таять. Я оттопыривал карман, который уже слипся, еле дождался конца занятий. Хорошо, что в тот день у меня не было ни с кем драки, и я все-таки остатки сладостей донес домой. Сестра отмочила карман, вынула бумажку с остатками леденцов, отмыла ее в стакане. Макнула в жидкость пустышки - девчонки с удовольствием зачмокали.
У сестры был ездовой Семен. Он же, отчаянная голова, исполнял роль и охранника. Семен партизанил у Ковпака, поэтому у него с бандеровцами были давние счеты. Лесхоз находился в местечке Березно, и до него надо было добираться на лошадях шестьдесят километров. И в основном лесом. Сдавать деньги или получать их могла в лесничестве только сестра. Усаживал Семен ее в бричку, брал с собой десятизарядный карабин, и «вйо!» на лошадей.
Это были самые страшные для нас дни. Мать уходила в церковь и молилась, плакала тайком от меня. Наконец, как правило, на следующий день приезжала сестра, но не приходила домой, пока не раздавала рабочим деньги. Был у нас случай: в день зарплаты вдруг ночью стук в дверь. «Кто?» - «Свои» - «Кто - свои?» - «Свои». Мать вооружилась топором. Сестра, хотя ей и предлагали наган, отказалась носить оружие.
Вполне возможно, что в ту ночь действительно кто-то навещал из наших. Проверяли - все ли в порядке. У сестры была подруга-землячка, а у нее - друг Евгений. Он якобы был сержантом срочной службы, но ходил всегда без знаков различия и с автоматом. Наверное, служил в МГБ и занимался борьбой с бандитизмом. Наша землячка и он решили пожениться, но бандеровцы его убили в пятидесятом году накануне первомайских праздников.
Тогда возле мрачного и ободранного, неработающего костела лежали три убитых бандеровца. Упитанные, в синих галифе с кожаными вставками изнутри. Одному из них в подбородок попала разрывная пуля - страшно было смотреть на месиво из кожи и костей. Выставили их на всеобщее обозрение для того, чтобы выйти на родственников. Все Межиричи были усеяны листовками «Хай живе УПА!», «Смерть советам!» УПА - это украинская повстанческая армия.
Однажды сестра задерживалась с возвращением из лесхоза как никогда. Уже стемнело, а ее все не было. Значит, что-то случилось. А сестра была на последнем месяце. Невозможно передать, как переживала мать. Погасив керосинку (там тоже электроосвещения не было!), мы сидели в полной темноте.
Наконец около полуночи кто-то осторожно постучал по оконному стеклу. Мать открыла ей, сестра ввалилась в комнату с сумкой денег. Ни она, ни мать до рассвета так и не уснули - сидели и дрожали над сумкой с проклятыми деньгами.
А случилось следующее. Получив зарплату, они выехали из лесхоза во второй половине дня. Стемнело. В лесу Семен увидел какой-то плакат на кусте и, проезжая мимо, сорвал его. В ответ получил автоматную очередь. Лошади понесли, а Семен, неизвестно какими соображениями руководствуясь, спрыгнул. Сестра слышала сзади выстрелы его карабина и автоматные очереди бандеровцев, а лошади несли и несли. Наконец, животные успокоились и остановились. Спрятав их в кустах, она поджидала Семена, но тот так и не появился. Тронулась в путь как можно позже, полагая, что глубокой ночью ее никто не будет искать. Семен появился у нас рано утром - уставший, но улыбающийся. Его убили, когда нас там уже не было.
Наконец-то сестра с детьми и матерью в мае отправились в Березно просить расчета. Оставили мне на два дня еды, но они там пробыли почти две недели! Отпустить молодую специалистку в лесхозе, видимо, боялись - как бы это ни сочли вредительством или еще черт знает чем.
У меня быстро закончились продукты. Не было ни денег, ни хлеба, даже картошки. Был только кусок сливочного масла в стеклянной банке, к тому же далеко не первой свежести. Я ел это вонючее масло дней десять, должно быть, лишь для смазки внутренностей, так как меня от него рвало. С нашей стороны перед домом рос куст сирени - я залезал на него, ложился среди цветов так, чтобы видно было дорогу.
Поразительно, что никого из соседей или знакомых совершенно не интересовало, почему почти полмесяца нет взрослых, не голодный ли десятилетний мальчишка... Может, сестра звонила из лесхоза в лесничество, просила кого-нибудь передать мне, что они задерживаются. Но мне никто и ничего не передавал. Я уже начал задумываться: а живы ли они вообще?
Этот случай убедил меня на всю жизнь, что западенцы - совсем чужие нам люди. И хотя наша семья считалась украинцами, какого-то трайболистского, то есть племенного родства с западенцами я абсолютно никогда не ощущал. Более того, нелюбовь к ним я так и не преодолел. Они тоже нас не обожают.
Но они заслуживали сочувствия. На моих глазах происходила коллективизация в Заставье. Естественно, это привело к усилению сопротивления бандеровцев. Тогда существовало правило: если в селе обнаруживался хотя бы один из них, выселялось все жители. Приезжали грузовики, давали два-три часа на сборы - и в Сибирь. Все знали, что их выселяют в Сибирь - люди ничего другого не придумывали, как запастись деревянными чурбаками. Когда мы уезжали из Западной, видели в Новоград-Волынском горы деревянных чурбачков...
Не раз и не два я просыпался ночью от шума. Мимо нас шли колонны грузовиков, из них доносились крики отчаяния и рыдания.
Спустя лет тридцать я побывал на Ровенщине. Мне было важно разобраться в том, что было там после войны и что происходило на Украине накануне перестройки. В начале пятидесятых власти объявили амнистию тем, кто прекратит вооруженное сопротивление. Бандеровские схроны опустели.
Как ни странно, но выиграли те, кого раньше отправили в лагеря за бандитизм. Через много лет они вернулись в родные края состоятельными людьми, а законопослушные были обречены на прозябание в колхозах. Работы в этих областях было мало, и молодежь ехала на шахты Донбасса, в Сибирь... Особенно трудно стало с работой, когда стали возвращаться высланные. Их было по крайней мере около полумиллиона - именно эта армия, сопоставимая по численности с наполеоновской, во многом и предрешила судьбу Советского Союза.
Дело в том, что, выйдя из схронов, бандеровцы стали оккупировать все сферы общественного сознания. В украинском языке усиливалось засилье западенского диалекта - вуйки, обийстя, файно и так далее и тому подобное. Телевидение и радио, газеты и журналы, учебные заведения и наука, комсомольские, профсоюзные, советские и партийные органы были прочно заняты выходцами с Запада. Разве случайно выходец из Ровенской области оказался секретарем ЦК компартии Украины по идеологии, потом первым секретарем ЦК, а затем и первым президентом? Сейчас стонет Украина, наевшись бандеровской незалэжности по горло, но подлое дело сделано - триединый русский народ расчленен на три независимых от всякого здравого смысла государства.
Но самое поразительное: на президентских выборах 2004 года "победил" ставленник западенцев В. Ющенко. Когда пишутся эти строки, Украина по своему образу мыслей и жизни, по языковым предпочтениям, любви или ненависти к России, раскололась пополам. Не сомневаюсь: при президенте Ющенко, если он не слезет с националистического конька, Украину ожидают бездны горя и страданий. Но об этом  поближе к концу книги.

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Кнопка для ссылки на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского

Для ссылки на мой сайт скопируйте приведённый ниже html-код и вставьте его в раздел ссылок своего сайта:

<a href="https://www.aolshanski.ru/" title="Перейти на сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского"> <img src="https://www.aolshanski.ru/olsh_knop2.png" width="180" height="70" border="0" alt="Сайт - литпортал писателя Александра Андреевича Ольшанского" /></a>